Книга Свора: Твой сосед, страница 79 – Рея Бёрн

Сползаю по стене на пол. Колени к груди. Лоб в колени. Горячее лицо в холодные руки.

Дышу. Дышу. Дышу.

Его голос в голове, на повторе, как заевшая пластинка, как песня, которую невозможно выключить, потому что она играет не в наушниках, а в грудной клетке:

«Ты будешь помнить каждую секунду».

Они выезжают с парковки задним ходом, и в пассажирском окне, за запотевшим стеклом, я вижу её силуэт, прижатый виском к стеклу, и мне хватает этого — контура, наклона головы, тёмного пятна волос на светлой обивке, — чтобы понять: я стою у собственного мотоцикла с бутылкой пива, из которой за весь вечер сделал два глотка. Эта бутылка была протезом, потому что руки нужно было куда-то деть, а единственное место, куда они хотели, сейчас уезжает по мокрому асфальту в сторону нашего дома.

Пиво выдохлось давно. Стекло тёплое от ладони, которая сжимала горлышко каждый раз, когда она смеялась, или двигалась, или смотрела на меня через бокс так, будто пробовала на вкус собственную власть и находила её сладкой. Я ставлю бутылку на бетон, она покачивается и не падает, и мне бы извлечь из этого какую-нибудь метафору, но на метафоры не хватает ресурса, потому что весь ресурс ушёл на то, чтобы отступить от неё у ржавой двери, и теперь я стою выпотрошенный, с гудящим телом и одним словом в голове, которое она произнесла голосом, не принадлежащим ей и принадлежащим только ей.

«Покажи».

Оно сидит в черепной коробке, как гвоздь в покрышке: не вынешь — не поедешь, вынешь — спустит всё.

Маратик появляется без предупреждения, без лишнего звука. Садится на перевёрнутый ящик рядом с мотоциклом, достаёт из кармана куртки томик в мягкой обложке, что-то французское, и не открывает. Просто держит, как я держал бутылку: чтобы пальцы не болтались без дела.

Бочка догорает. Искры поднимаются рыжим столбом и гаснут в сыром воздухе, не долетая до неба. Кир ушёл молча, попрощавшись одним кивком. Дэн смеётся с Аней у дальнего гаража, и его голос долетает обрывками, театральный, лёгкий. Лёха исчез ещё раньше — незаметно, так же, как и появился.

— Вот, значит, как это выглядит, — говорит Маратик.

Поворачиваюсь. Он смотрит не на меня, а перед собой — на масляное пятно в бетоне, на рыжие отблески бочки в луже, на что-то, что видит только он.

— Что именно.

— Любовь.

Слово ложится на воздух между нами без зазора и без места для возражения. Маратик не спрашивает, не предполагает и не подкалывает — он диагностирует, спокойно, с сухой уверенностью, просто потому что для него это очевидно.

Я молчу.

Потому что слово не отторгается. Не вызывает рефлекторного сарказма, не включает защитный механизм, не превращается в шутку. Оно лежит в голове и подходит — как крышка к бутылке.

— У тебя ведь были девушки, — говорю я. Не чтобы сменить тему, а потому что он произнёс «любовь» с интонацией человека, который наблюдает за явлением через стекло, с дистанции, исключающей ожог.

Его большой палец проходит по корешку книги вперёд-назад, и в этом жесте есть что-то, чего я раньше не замечал. Не нервозность. Глубже. Поводок, за который он держит что-то крупное и плохо приручённое, живущее под очками, цитатами и аккуратно выглаженными рубашками. Я знаю, что оно там, — видел на ринге, когда Маратик выходит в спарринг: удары математически точные, как будто каждый просчитан за три хода, но глаза живые, звериные, и в них не уравнение, а пожар, который он тушит с детства и который не тушится, только прячется глубже — под книги, под очки, под контроль такой плотный, что его можно перепутать с равнодушием.