Книга Свора: Твой сосед, страница 77 – Рея Бёрн

Маратик протягивает бутылку воды. Просто бутылка и его внимательное молчание, которое стоит дороже любых слов.

Вода безвкусная, с полиэтиленовой нотой. Именно это и нужно — что-то без подтекста, без давления, без привкуса чужого рта.

Минут через десять, когда дыхание и сердцебиение удаётся восстановить, нахожу Санька у колонок, где он перематывает провод с сосредоточенностью сапёра.

— Сань.

Поднимает голову. Смотрит, и в его лице проходит быстрая калибровка: мои глаза, мои губы, моё выражение, мои руки, которые я не знаю, куда деть.

— Домой? — спрашивает он, не дожидаясь формулировки.

— Да.

— Окей.

Он поднимает глаза, и я понимаю, что он смотрит на Рэма.

— Минуту.

Он кладёт провод, вытирает руки о джинсы и подходит к другу. Я вижу, как они стоят рядом: Санёк что-то говорит, коротко, тихо, и Рэм смотрит не на него, а поверх его плеча — на меня. Через гараж. Через людей, дым, свет.

Его лицо неподвижное, закрытое, то самое, которое я видела в первые дни: тёмное, контролируемое, без щели, через которую можно заглянуть внутрь. Но его глаза живут отдельно от лица, и в них всё, что было у стены: мой рот, его дрожь, мой стон, его бедро, мой голос, его «повреждение». Всё это горит в его взгляде, как горят угли под слоем серого пепла, и пепел тонкий, и стоит только подуть...

Санёк оборачивается, ловит направление, и на его лице появляется выражение, которого я раньше не видела, — тихое, почти взрослое, без юмора. Он кивает Рэму. Рэм кивает в ответ.

Санёк возвращается.

— Григорий заждался.

Прощаюсь. Каждое прощание лёгкое, будто ухожу не впервые, будто уже уходила отсюда и вернулась, и уйду, и вернусь снова.

Маратик:

— Приезжай ещё.

Без интонационного подъёма. Факт, не просьба.

Дэн:

— Если Рэм будет вести себя как идиот, у нас есть инструменты воздействия.

— Какие?

— Сарказм, давление и Маратик.

Маратик:

— Я не инструмент.

— Ты аргумент.

Лёха кивает и, как будто переживая, что я неправильно пойму его жест, улыбается — едва, всего секунду, и я понимаю, что это стоит ему усилий. И от того, что он решил потратить силы на то, чтобы дать понять, что будет мне рад, в сердце разливается благодарное тепло.

Аня обнимает быстро, крепко, пирсинг холодит через ткань, шепчет на ухо:

— Пиши мне. Возьми у Санька мой номер. Хотя я сама возьму у него твой. Ты же не против? Обожаю истории о первой жаркой любви.

— Мы не история.

— Разумеется. Вы просто два человека, которые чуть не подожгли гаражный кооператив.

Кир стоит у входа, когда я прохожу мимо, поднимает руку, и в этом жесте читается: ты нормальная, можешь прийти снова.

Выхожу. Ночной воздух ложится на лицо мокрой тканью, прохладной, пахнущей дождём, который прошёл, пока мы были внутри, сырой землёй, чьей-то сигаретой, выхлопом и свободой.

У машины оборачиваюсь. Потому что я слабее, чем хочу быть, и потому что не оглянуться — значит притвориться, что мне всё равно, а врать себе я разучилась примерно полчаса назад, у ржавой двери, с его языком во рту.

Рэм у мотоцикла. Один. Чёрный силуэт в жёлтом свете гирлянд, которые мокро поблёскивают и делают его контур нечётким, как фотографию, снятую через запотевшее стекло. Бутылка в опущенной руке. Сигарета между пальцами. Он не идёт следом. Не удерживает. Стоит и смотрит, и мне хватает этого взгляда через тридцать метров мокрого бетона, чтобы почувствовать его снова — рот, руки, давление, хрип, шарик пирсинга на моей губе, — всё сразу, одним ударом, от которого я хватаюсь за дверную ручку, чтобы не шагнуть обратно.