Книга Свора: Твой сосед, страница 111 – Рея Бёрн

— Это, — говорит она, и голос тонкий, вибрирующий, — это был нечестный приём.

— Какой именно?

— Вот этот. Когда ты напоминаешь мне о том, что писал ночью.

— Ты спросила про бельё.

— Я ожидала, что ты смутишься!

— Камилла, — делаю шаг к ней, один, и расстояние между нами уменьшается вдвое, она не отступает, её подбородок задирается вверх, потому что я выше на тридцать сантиметров, ей приходится смотреть снизу, и в этом запрокинутом лице вызов и жар одновременно. — Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я не смущаюсь. В принципе. Ни из-за белья, ни из-за того, что я тебе писал, ни из-за того, что делал на другой стороне стены, пока ты делала то же самое. Единственное, из-за чего я испытываю подобие смущения, если тебе так будет угодно, это то, что ты лежала на мне со сломанными пальцами, закинув на меня ногу, а я не мог не думать о том, куда делось расстояние между твоим коленом и моим пахом. На этом моё смущение заканчивается.

Её рот открывается. Закрывается. Открывается снова.

— Это был, — выдыхает она, и голос уже не тонкий, а хриплый, — это был нечестный приём. Второй.

— У меня их много. Продолжать?

— Нет, — говорит она быстро. — Нет. Стой там. И не подходи ближе. И не говори ничего... смущающего, пока я здесь.

— А когда тебя нет?

— Можешь изливаться стенам сколько душе угодно, они выдержат.

— Стены в этом доме не выдерживают даже критики. Хотя я бы, пожалуй, оставил комплиментарный отзыв.

Она хватает подушку с кровати и кидает в меня, правой рукой, неловко, с разворотом, который даёт подушке вращение, и подушка попадает мне в грудь, мягко и бесполезно, и падает на пол, мы оба смотрим на неё, я поднимаю глаза, и она поднимает глаза, на её лице первая улыбка, кривая, от которой трескается корочка на разбитой губе.

— Прости, но... у тебя ужасный бросок, — говорю я.

— У меня сломаны два пальца.

— Они не участвовали.

— Я попала тебе в грудь!

— Ты целилась в лицо.

Пауза. Она прижимает губы, чтобы не улыбнуться шире.

— Откуда ты знаешь, куда я целилась?

— Ты посмотрела мне на нос за секунду до броска.

— Ненавижу тебя.

— Конечно. Кофе стынет.

Она садится за стол, подтягивая колени к груди, и берёт чашку обеими руками, правой и левой в лангете, прижимая ладонями, впитывая тепло. Делает глоток. Ещё один. Смотрит на кофе.

— Прости, я не знаю, как готовить латте.

— Мне нравится. Спасибо.

Она замолкает. Делает следующий глоток медленнее.

— Как твоя нога?

— На месте.

— Артём.

— Бинт мокрый, содранный подъём, ступня не гнётся. Жить буду. Танцевать пока под вопросом.

— Ты и раньше не танцевал.

— Значит, потери минимальны.

Она морщится.

— Нужно собираться, — говорит она. — В универ.

— Мила.

— У меня контрольная по управлению качеством. И групповой проект с Олегом. Я не могу пропустить.

— У тебя сотрясение.

— Лёгкое.

— У тебя сломаны два пальца.

— Я правша. Писать не помешает.

— Этой ночью на тебя напали. Прямо в твоей квартире.

Она поднимает глаза. И в них то, что я ожидал увидеть и к чему всё равно не был готов: не страх и не слабость, а упрямство, чистое и концентрированное, упрямство человека, который решил, что единственный способ не сломаться продолжать идти.

— Если я сегодня не пойду, — говорит она тихо, — то завтра будет сложнее. А послезавтра невозможно.