Книга Свора: Твой сосед, страница 110 – Рея Бёрн

Нижнее бельё. Останавливаюсь. Потому что я стою перед открытым ящиком с трусами женщины, которая спит в моей кровати и не знает, что я здесь, и ситуация балансирует между «я помогаю» и «я роюсь в чужом белье», грань тонкая, и я на ней. Беру стопку целиком, не разглядывая, не перебирая, кладу на одежду, и сверху оказываются трусы с медвежонком, белые, хлопковые, с маленьким медведем, который смотрит на меня с выражением вселенской невозмутимости. Закусываю губу. Кладу стопку в пакет.

Ванная. Ищу всё, что может пригодиться. Зубная щётка, фиолетовая, с истрёпанной щетиной. Паста. Шампунь, мятный, которым пахнут её волосы, и я держу бутылку секунду дольше, чем нужно. Мочалка, гель для душа. Прокладки, упаковка на полке за зеркалом.

Два захода: вещи на вешалках, пакет с остальным, стопка учебников. Свою дверь открываю локтем, потому что руки заняты.

Шкаф. Двигаю свои вешалки, чёрные футболки и куртки, влево, к стене, освобождая правую половину. Вешаю её одежду.

Учебники стопкой на стол, рядом с моим недописанным конспектом. Зубная щётка в стакан, рядом с моей, чёрной. Шампунь на полку в душе. Прокладки в шкафчик над раковиной.

Стою посреди комнаты.

Вешалок в шкафу стало вдвое больше. На столе её тетрадь с наклейкой панды поверх моих чертежей. В ванной две щётки в одном стакане. И мне так нравится больше. Настолько больше, что от этой мысли сжимается горло.

Я варю кофе, когда она просыпается.

Оборачиваюсь.

Она сидит на кровати, протирая глаза рукавом моей толстовки, и рукав свисает на десять сантиметров ниже её пальцев, потому что толстовка на ней как палатка, и она в ней маленькая и помятая, с отпечатком подушки на щеке и волосами, которые ушли из хвоста в свободное плавание. Смотрит на комнату, на мой стол, на окно, на меня у плиты, и я вижу, как её лицо проходит стадии: непонимание, ориентация, память. Последняя стадия самая тяжёлая: что-то в её глазах гаснет на секунду, и возвращается, и гаснет, как помехи на старом экране. Потом она видит свои учебники на моём столе. Свои вешалки в моём шкафу. Свою тетрадь с наклейкой-пандой.

— Ты… — начинает она, и голос сонный, хриплый, с трещинами, — ты перенёс мои вещи?

— Ты голодная?

— Артём. Ты перенёс мои вещи.

— И кофе варю. Впечатляет, да?

Она встаёт. Подходит к шкафу босиком, шлёпая по ламинату, в моей толстовке до середины бедра, открывает дверцу и смотрит на свои оверсайз-куртки рядом с моей кожанкой, и молчит, и я вижу, как она трогает рукав своего свитера, который висит на моей вешалке, кончиками пальцев правой руки, будто проверяет, вдруг муляж.

Потом открывает ящик. Видит бельё. Закрывает. Оборачивается. Уши розовые, не красные, не алые, а тёплый румяный розовый, который расползается к скулам.

— Ты трогал моё бельё.

— Это была вынужденная мера.

— Ты. Трогал. Моё. Бельё.

— Камилла. Я вчера признался, что хочу трогать тебя между ног языком, а ты переживаешь из-за того, что я перекладывал твои трусы руками. Они даже не были на тебе в этот момент.

Тишина. Плотная и звенящая, в которой я слышу, как холодильник гудит на кухне и как на улице хлопает дверь подъезда. Её лицо проходит спектр от розового к красному, как индикатор на шкале, которая подбирается к аварийной отметке, и я вижу, как её зрачки расширяются, дыхание останавливается на полувдохе, и в этой паузе не только стыд, но и воспоминание. Я знаю, что именно она сейчас вспоминает, потому что вспоминаю то же самое, и ненавижу себя за это, потому что мозг не поспевает за ртом.