Книга Предел доверия, страница 94 – Лисавета Челищева

Судья кивнула и посмотрела на меня.

— Карина Евсеева, вы подтверждаете, что ваши показания даны добровольно и без принуждения?

— Да, ваша честь. — Я посмотрела на Демира. — И я прошу суд учесть, что всё, что происходило между мной и господином Османоглу, было добровольным.

В зале повисла тишина. Психолог в третьем ряду смотрела на меня с ледяным, пристальным вниманием. Её пальцы сжимали чётки в сумке.

Судья что-то записала в блокнот.

— Суд примет ваши показания к сведению. Следующее заседание состоится через неделю, когда будут готовы результаты психиатрической экспертизы. Заседание объявляется закрытым.

Все начали подниматься. Демир медленно поднялся со скамьи. Наши глаза нашли друг друга. Я смотрела на него, и знала, что он почувствовал.

Я сделала свой выбор.

Инна взяла меня за руку.

— Ты сумасшедшая, — прошептала она. — Ты знаешь, что он сидел бы в тюрьме, если бы ты сказала правду. Зачем оправдываешь его?

— Я сказала правду.

Мы вышли из зала, и я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась.

Психолог стояла у двери и смотрела на меня с ненавистью.

— Это ещё не конец, Карина. Ты совершила огромную ошибку, выбрав не ту сторону.

Я отвела взгляд и пошла дальше.

37

37

Прошло время. Я не знаю, сколько. Дни, недели, возможно, месяц. Я перестала считать.

Я все время думаю о том, как это началось. Всё гораздо раньше, чем я встретила Демира Османоглу. Раньше, чем я взяла в руки кисть. Раньше, чем я вообще что-либо поняла о мире, в котором живу.

Моё детство было очень религиозным. Отец был пастором, и мама тоже служила в церкви. Каждое воскресенье я сидела в первом ряду, смотрела на витражи и слушала, как он говорит о грехе. О дьяволе, который бродит по земле в поисках чистых душ. О том, как важно бояться, быть осторожным, не поддаваться соблазнам. Иногда он брал меня за руку и говорил: «Карина, ты должна быть чистой. Светлой. Не позволяй тьме коснуться тебя».

Я была слишком маленькой, чтобы понимать, что такое тьма. Для меня тьма — это когда выключали свет в подвале церкви, куда мне запрещали ходить. Или когда ночью под кроватью мне чудились чудовища, а я зажмуривалась и шептала «Отче наш».

Я всегда боялась того, что не видела, и отец только подливал масла в огонь. Он показывал мне картины с изображением ада, с истерзанными телами, с демонами, которые тянут к себе руки, и я вскрикивала, а он гладил меня по голове и говорил: «Бойся, дочка. Бойся, и с тобой ничего не случится».

Я боялась. Но ещё я фантазировала. Я придумывала миры, где тьма была не ужасной, а красивой, где демоны были не чудовищами, а героями, которые ждут, чтобы их полюбили, чтобы их спасли. В моем мире не было зла. Было добро, с которым плохо поступили.

И я рисовала свой мир — сначала в тетрадках, потом на холстах. Я рисовала тьму, которая обнимает свет, которая ласкает его, которая шепчет ему на ухо, что бояться нечего. Я не знала тогда, что это называется искусством. Я просто рисовала то, что чувствовала.

Потом я выросла. Поступила в академию искусств, и мои рисунки стали откровеннее. Я показывала их родителям, когда приезжала домой на праздники. Я хотела, чтобы они гордились мной, чтобы они увидели, что я стала настоящим художником.

В тот день я пришла к ним с папкой, полной эскизов. Я была счастлива и взволнована, я не сомневалась, что они поймут меня.