Книга Авалон, страница 50 – Александр Руж

— И что вы им отвечаете?

— То же, что и вам. – Розанов хрустнул баранкой, припал к колбе и, судя по нанесенной на нее шкале, понизил уровень взвара до отметки 120 миллилитров. – Лекагь не кудесник. И он не застгахован от ошибок. Я пашу как вол, у меня бывает по пять-шесть опегаций на дню. В таком состоянии и гука может дгогнуть, и глаз замылиться…

Дверь приоткрылась, в ординаторскую просунулся ассистент.

— Владимир Николаевич, скоро? Пациент в стрессе, по плану у него через полчаса резекция…

Обозленный профессор болтнул запашистым чаем в колбе, бросил в нее раскрошенную баранку.

— Полчаса – уйма вгемени. Не деггайте меня по пустякам! А этому слабонегвному дайте бгому, пусть угомонится.

Ассистент по-военному приложил ладонь к белой цилиндрической шапочке и ретировался.

— Вот видите! – Розанов вновь обратился к Фурманову. – Как там у Когнея нашего Чуковского? «И такая дгебедень целый день…» А вы на меня собак вешаете!

— То есть всему виной ваша утом… мле… н… ваша усталость?

Можно было ожидать, что профессор продолжит с горячностью отстаивать свои позиции, но под пристальным взглядом писателя он вдруг стушевался и, отвернувшись, занялся разглядыванием тюри в колбе.

— Пгизнаюсь вам, со мной такого казуса никогда не пгоисходило… Я опегиговал не сам, а под диктовку.

— Поясните.

— Ну, вам же знаком тегмин «вдохновение»? Когда впадаешь в некий тганс, в котогом кто-то гуководит тобой, и в гезультате получается шедевг. А здесь вдохновение наобогот. Тганс пгивел к фатальному исходу.

— Вы не отдавали себе отчета в том, что делаете?

— Я видел себя как бы со стогоны, и мне не позволяли вмешиваться в пгоцесс… Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— Да-да, – покивал Фурманов. – А вы ненароком не принимали с устатку чего-нибудь бод-д… ря… щ-ще…

— Боже упаси! – вспылил профессор. – Вот уже двадцать пять лет я не пью ничего, кгоме звегобоя и мяты. – Он продемонстрировал колбу.

— И не курите?

— В юности кугил, бгосил еще до геволюции. Так что ваши нападки беспочвенны.

«Нападки? Боже упаси!» – в лад ему хотел сказать Фурманов, но воздержался. Он встал и подошел к стоявшему на приоконной этажерке патефону. Ящик с лондонским клеймом «Decca» и торчащей сбоку изогнутой ручкой вносил откровенную дисгармонию в спартанскую обстановку помещения. На нижней полке этажерки были сложены пластинки. Фурманов перебрал их. Шаляпин, Собинов, Карузо, Аделина Патти…

— Да у вас настоящая коллекция! Вы мел… л-ло… м-м… Вы любитель музыки?

— Это? – Профессор допил свой чай и поставил колбу в поддон с использованным медицинским инструментарием. – Нет… Коллекция не моя. Собгали с богу по сосенке. Пгосто у нас тгадиция: пегед каждой опегацией что-нибудь слушать. Музыка – она, знаете ли, тонизигует. Это я еще в молодости подметил, когда был желтоготым студентиком. Сам пгивык и дгугих пгиучил.

Фурманов перекладывал пластинки, и в его голове, как огонек керосинки, разгоралось озарение.

— А не вспомните, какая музыка играла в тот день, когда вы оперировали Фрунзе?

— Кажется, что-то амегиканское. Джаз-банд или как их там называют… Кто-то из наших пгинес, поставил.

— Я не нахожу здесь ничего похожего.

— Значит, уже спегли. У нас огдинатогская – пгоходной двог, тут санитагы спигт хлещут, когда я не вижу… – Розанов сверился с настенными часами и поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Все, мне пога готовиться к опегации. Поставьте-ка, голубчик, что-нибудь бгавугное!