Книга Авалон, страница 49 – Александр Руж

— Эх, ты, Крылозад! Ничего-то и не узнал… Зря только государственные денежки проездил.

— Зато ты больно умная! – взвился задетый за живое Горбоклюв. – Посидела бы там, в клоповнике, я бы на тебя посмотрел. По сию пору весь чешусь, как мартышка.

Вадим в перебранку своих так называемых друзей не вникал, сосредоточившись на записи.

— А ну-ка… можно еще р-разок последние десять секунд?

Горбоклюв отмотал проволоку, запустил снова. Казалось, в шуме беспорядочной свалки ничего не различить, однако Вадим умел не только чутко слышать, но и «чистить» фон. И вот как птенцы из яиц, вылупились всхлипы Зайдера:

— Рука… кровавое кольцо… все в масках!

И еще какое-то слово, похожее на команду, которую охотник отдает собаке: «пиль».

По просьбе Вадима Горбоклюв прокрутил этот кусочек еще дважды.

— Р-разобрали? Что бы это значило?

Соратники выглядели обескураженными. Эмили повертела пальцами: дескать, что возьмешь с чокнутого?

— Фул… Умом тронулся, вот и нес всякую ересь.

Вадим так не думал. Дикий перечень – рука, кровавое кольцо и маски – о чем-то смутно ему напоминал. Как на беду, отягощенная болезнью голова отказывалась работать в должную силу. И рад бы вспомнить, да это все равно что рыбу голыми руками ловить – ускользает.

Исчерпав запасы полезной информации, Горбоклюв переключился на свои скабрезные россказни, но Эмили прогнала его, за что Вадим едва ли не впервые испытал к ней чувство благодарности. Петрушка забрал звукотехнику и выкатился вон. Эмили закрыла за ним дверь, возвратилась к Вадиму, спросила, не нужно ли чего. Через щелочки между неплотно сомкнутыми веками он видел, как она одергивает на себе тунику, чтобы сделать альпийские возвышенности впереди более выразительными. Не приходилось сомневаться в том, какого рода влечение ее одолевает.

Шут с ней, пускай страдает. Вадим сонно причмокнул губами и повернулся на бок, подложив ладони под щеку.

Эмили постояла над ним, подавила вздох и тихо убрала с тумбочки лишние пузырьки с лекарствами. Что она делала после, Вадим не знал – он заснул по-настоящему.

Приехав в Москву, Фурманов окунулся в водоворот нерешенных проблем, текущих дел и редакторской рутины. Понадобилось не меньше полумесяца, чтобы разгрести первоочередное и выкроить свободный денек. Поэтому намеченная встреча с хирургом Розановым состоялась только в середине февраля.

Владимир Николаевич принял знатного гостя без помпы – у себя в клинике, в ординаторской, где наспех перекусывал в перерыве между сложными операциями. Уже в его приветствии Фурманов услышал враждебность:

— Здгасьте… Не обессудьте, что без ковговых догожек и сводного огкестга. Гедко к нам такие глыбы заходят. Их чаще на носилках доставляют с какими-нибудь язвами, инфагтами, инсультами… И нам их спасать пгиходится, а не лясы точить.

Профессор сидел напыженный, грыз баранку, взбалтывал в колбе, которую использовал вместо чайной посуды, душистый мятный взвар и выцеживал его мелкими глоточками.

Фурманов пропустил колкость мимо ушей, присел на кушетку, вытянул ноги в холщовых бахилах.

— Владимир Николаич, вы думаете, я вас допрашивать пришел?

— А газве нет? Ко мне люди в петлицах только за этим и являются. Четвегтый месяц мугыжат, сладу с ними нет… Душу из меня тянут, хотят узнать, агентом какой импегиалистической дегжавы я состою и кто мне погучил загезать товагища нагкома.