Книга За седьмой печатью, страница 62 – Евгения Якушина

Происшествие случилось во время лекции по международному праву профессора Яна Феликсовича Дашкевича, ворчливого, но всеми любимого преподавателя, одного из старших среди профессоров университета.

Дашкевич взошел на кафедру и постучал по ней сухим кулаком, призывая аудиторию к тишине. Перед ним возвышалась внушительная стопка эссе, ранее сданных ему на проверку. Эссе эти он нещадно задавал студентам чуть ли не на каждой лекции, а потом устраивал придирчивый разбор самых неудачных и провальных работ. В течение года каждый хотя бы раз да оказывался жертвой его язвительной критики.

— Так-с, господа! – не распыляясь на приветствия, начал профессор. Голос у него был немного трескучим от возраста, но мощным и громогласным. – Я вами недоволен! Никто из вас не проявил ни должного усердия, ни выдающегося ума! Посредственность – это лучшее, что мне встретилось, ну а худшее я вам сейчас зачитаю с должными комментариями.

Аудитория напряженно затихла, а Ян Феликсович, не глядя, взял из стопки верхний лист, поднес к глазам и внезапно переменился в лице. Рука профессора задрожала. По аудитории пробежал тревожный ропот. Дашкевич посмотрел на стопку. Лицо его сперва побагровело, а после сделалось бледным до синевы.

— Лекция отменяется! – хрипло каркнул он. – Вон подите все…

Он лихорадочно перебирал эссе, высокая стопка сбилась и поехала. Ян Феликсович попытался ее удержать, но руки его так тряслись, что он не справился и бумаги разлетелись. Сидящие в первых рядах студенты кинулись их поднимать.

— Подите! – выкрикнул Дашкевич, протестующе махнув рукой, но было поздно.

Несколько человек растерянно рассматривали поднятые с пола листки. Это были вовсе не эссе, а политические прокламации самого радикального содержания.

Все взгляды оказались прикованы к происходящему у профессорской кафедры, и в этот момент с верхних рядов посыпались новые листовки.

— Господи! – простонал Ян Феликсович, хватаясь за сердце.

Его голос потонул в образовавшемся гвалте. Студенты хлынули в проходы. Одни проталкивались к выходу из аудитории, другие хватали листовки и прятали в карманы. Нарастающий хаос был прерван резким визгливым окриком:

— Замолчите! Замолчите все!

Распихивая студентов, к кафедре пробирался Филимон Антипович Коровьев, инспектор от управления образования.

— Как лицо уполномоченное, я приказываю всем вернуться на свои места! – выкрикнул он, и было в его противном голосе что-то такое, от чего все замерли и почувствовали надвигающуюся беду. – Никто не покинет аудиторию, пока я всех поименно не перепишу. Кто попытается уйти, будет считаться виновным. Извольте подходить ко мне по одному и называться. О происшествии я сообщу дознавателю, и все вы будете допрошены. Вас, господин профессор, я тоже прошу оставаться на месте. С вами я переговорю отдельно.

Повисла тишина, через мгновение взорвавшаяся возмущенным ором. На этот раз к порядку студентов призвал профессор Дашкевич, шарахнув по столешнице толстенным учебником.

— Тихо! – гаркнул он. – Тихо, господа! Сядьте по местам!

Призыв этот отнял у Яна Феликсовича последние силы. Он тяжело оперся о кафедру и поник.

Не столько окрик, сколько убитый вид профессора заставил студентов угомониться. В течение полминуты гул улегся и воцарилась гробовая тишина.