Книга За седьмой печатью, страница 132 – Евгения Якушина

Смутная идея Руднева наконец приняла отчетливые очертания. Он торопливо спросил:

— Анатолий Витальевич, помните, вы предполагали, что Коровьев на службе у охранки старые грехи отрабатывает и что в прошлом он мог быть преступником или каторжником? Если это так, значит, его можно вычислить по старым делам. Имя он, вероятно, сменил, но возраст, бертильонаж…

Терентьев безошибочно уловил ход мысли собеседника.

— Вы предполагаете, что Коровьев и есть душитель? Да еще, так сказать, со стажем?

— Именно! Он связан с университетом и точно знает про какую-то тайну Рагозина. Если в прошлом Коровьев был убийцей с соответствующим мodus operandi ^[65], он идеальный подозреваемый!

— Да-а, – протянул Терентьев. – Университету только не хватает, чтобы факультетский инспектор оказался душителем. Мало там и без этого скандалов!.. Что ж, я пороюсь в архивах, и еще, пожалуй, прямо завтра переговорю с ректором. Глядишь, и он мне что-нибудь про Коровьева поведает.

— Завтра Павел Алексеевич не сможет вас принять, – заметил Руднев. – Он будет на университетском совете, где кандидаты в ректоры станут защищать свои программы. Вон их сколько.

Дмитрий Николаевич машинально пролистнул полученные от Кормушина бумаги, брошенные на столе. Его взгляд выхватил одну из них. Отложив остальные, он впился в нее глазами. Это был пафосный и убедительный манифест профессора Михаила Петровича Строгонова.

— Не может быть! – потрясенно прошептал Руднев.

Он вынул из ящика стола две листовки – одну, найденную на Семеновском кладбище, вторую, подписанную Малахией. Разложил перед собой и всмотрелся.

— Что вы увидели? – Терентьев был похож на охотничьего пса, делающего стойку.

— Я увидел невероятную низость и чудовищную жестокость, – хмуро ответил Дмитрий Николаевич, в голове которого враз сложились все части головоломки. – Анатолий Витальевич, я понял, как все было.

Руднев с Терентьевым поднимались по университетской лестнице.

— К господину профессору никак нельзя! – причитал швейцар Кондратий Емельянович, суетясь вокруг них в напрасной попытке остановить. – Не велено, говорю вам!.. Господа!.. Господин студент, я буду на вас жаловаться!

Смирившись с тщетностью своих усилий, старик отстал.

— Анатолий Витальевич, у нас же нет доказательств, – беспокоился Руднев. – Если он начнет отпираться, вы не сможете предъявить ему никаких обвинений.

— Не начнет, – решительно ответил сыскной надзиратель. – Скажем ему, что Коровьев в допросной соловьем поет. В конце концов, арест факультетского инспектора – дело предрешенное.

Терентьев постучал в дверь строгоновского кабинета, и они вошли, не дожидаясь приглашения.

Сидевший за своим монументальным столом Михаил Петрович поднял благородную седую голову и строго воззрился на непрошеных посетителей.

— Чем обязан, господа? – спросил он с легким оттенком раздражения. – Господин Руднев?.. А вас, простите, милостивый государь, не имею чести знать.

— Сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев.

Строгонов откинулся в кресле и изумленно поднял брови.

— О! Полиция? Неужели этот молодой человек натворил что-то такое, что им сыскное управление интересуется?

— Натворил он, пожалуй, немало, – согласился Анатолий Витальевич.

— Хм-м! Господа, однако же будьте столь любезны и объясните цель своего визита. Я, видите ли, чрезвычайно занят. – Строгонов нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.