Книга Сердце зимы, страница 78 – Хелена Хейл

Пошел крупный влажный снег. Он падал на ресницы, от него быстро намок шарф. Я сидела на лошади, рассматривая Москву вокруг, вслушиваясь в мелодию карусели, кое-как сдерживая слезы при виде дочерей и мам, счастливо катающихся вместе со мной.

Но вот Даня махнул рукой, привлекая мое внимание, и я обернулась, подарив ему широкую улыбку, полную благодарности. Пальцами крепче сжала поручень, к которому была прикреплена лошадь, и, вращаясь, улыбалась в камеру, которую направил на меня Даня. На последнем круге он спрятал телефон и просто смотрел на меня. Всякое может выражать взгляд человека. Но Даня смотрел на меня такими глазами, словно я была его самым долгожданным подарком, словно милее и роднее для него не было ничего вокруг, и так сверкала его радужка в отсвете новогодних огней, что я бы все отдала, чтобы сохранить этот миг навсегда.

Но карусель остановилась, и я отругала себя за излишние фантазии. Навоображала себе невесть что. Я вдруг ощутила себя очень глупо, оказавшись единственной взрослой тетей, сходящей с детской карусели.

— Ну что? – радостно воскликнул Даня.

Он так быстро оказался возле меня, что я не успела проглотить слезы.

— Агат, что-то все же не так, я вижу. Из-за меня?

— Нет, что ты! Из-за… – Слова не поддавались, вцепились в язык и отказывались слетать с него.

— Это связано с Новым годом, о котором ты говорила, да? Пойдем, расскажешь. Извини, что я тебя притащил сюда, наверное, всколыхнул воспоминания и все такое…

— Все хорошо, Дань, помолчи, – усмехнулась я, легонько толкнув его.

Мы пошли в сторону театра, где расположилась еще одна безумно красивая декорация в сине-голубых тонах, похожая на высокую беседку. Люди стояли в очереди, чтобы сфотографироваться внутри. Не знаю, почему вдруг стало легко, почему я решилась, но рассказ о детстве полился из моих уст сам по себе. Даня молча слушал, и в моменты, когда ощущал, что рассказ мне дается все труднее, крепче сжимал руку.

— Каждое первое января я вспоминаю их ссору. Я так отчетливо помню диалог, каждое слово, каждое их движение, которое мне удалось увидеть. И взгляд матери перед уходом. Полный облегчения и безразличия, – завершила я. – Увидев эту карусель, я словно снова стала семилетней девочкой, которая осталась без мамы. Мне так многое хотелось бы разделить вместе с ней. Нет, не так, не с той личностью, которой она оказалась, а с мамой.Понимаю, я уже взрослая для таких обид, но это такое лишение, которое просто невозможно восполнить… если только перестать чувствовать, отказаться от эмоций.

Даня кивнул, и мы остановились посреди безлюдной аллеи, вдоль которой стояли невысокие елки, украшенные однотонными желтоватыми гирляндами. Снег намочил волосы, спутав их и слепив. Даня притянул меня ближе к себе за ладони. И я ощутила, как что-то очень тяжелое понемногу сдвигается с груди, как чувство легкости после высказанного постепенно распространяется по телу. Я приняла правильное решение. Даня не осудит меня. Я уже предвидела это.

— Агат, послушай меня. – Даня переложил пальцы на мои замерзшие щеки, слегка коснувшись губ, отчего я забыла, как дышать. – Ты одна из самых сильных девушек в мире. Запомни это, ты – настоящий герой. Но при этом, несмотря на всю свою силу и стойкость, ты – человек. Удивительно, правда? – Даня усмехнулся, и несколько хлопьев снега упали на его выбившуюся челку. – Любой нормальный человек будет разбит из-за ухода матери. Это ужасно. Мне даже в страшном сне такое не представить. Я еле справился с потерей отца, в то время как ты с семи лет была наравне со взрослыми. Ты уже узнала, что такое утрата, и не раз. Ты заслуживаешь целого мира, Агата. Но также ты заслуживаешь материнской любви и семьи. Я не вправе осуждать твою маму как человека, но как мать она поступила непростительно. Это был ее выбор, а раз уж она его совершила, то вряд ли оказалась бы хорошей матерью, если бы осталась.