Книга Сердце зимы, страница 109 – Хелена Хейл

Находясь в коме, я переживала потерю раз за разом. Теряла Даню, дедушку, мать и так по кругу. Я думала, что умерла и прохожу что-то вроде кругов ада или верчусь в чистилище, пытаясь найти выход. Обдумывая все, что видела в коматозном состоянии, я решила, что на самом деле теряла себя.

Очнувшись, я испытала животный страх, как новорожденный, только-только выбравшийся на свет, потерявший тепло материнской утробы. Страх остаться брошенной, прикованной к постели. Но оказалось, что здесь, в реальности, я была нужна. За меня боролись, обо мне заботились, меня ждали. Оказалось, что не только родная мать может не спать ночами и безусловно любить, но и люди, не связанные одной кровью. Столько теплых слов и подарков я получила от Дани и его семьи; Мартыныч преодолел километры ради встречи со мной, Бозина чуть не ввела меня обратно в кому своими крепкими объятиями.

Да, я жива. Живее, чем была. Я любила и люблю, я нуждаюсь и нужна. А еще я сильнее и спокойнее, чем когда-либо. Конечно, я думаю о том, что Виталик выйдет на свободу уже через шесть лет, а, может, за хорошее поведение его отпустят еще раньше. Но я ничего не боюсь, пока Даня рядом со мной. Вру, кое-чего я все-таки боюсь. Утром Даня сообщил, что ко мне заглянет мать. Если бы год назад мне кто-нибудь сказал подобное, я бы впала в такой стресс, что получила бы инсульт, не меньше. Но теперь я стояла у окна в палате, наблюдая за начинающими зеленеть деревьями и вдыхая аромат цветущей черемухи через форточку, совершенно спокойная.

— Агата? – тихо позвала она, и я обернулась.

Я совсем позабыла ее голос. Даже лицо ее в воспоминаниях осталось смазанным пятном. И вот она, женщина, из-за которой я всю жизнь чувствовала себя той, кого нельзя полюбить, той, которая не заслужила любви родной матери. В общем, ненормальной. Я знала о своих плюсах, знала, какой могу быть: ответственной, доброй, несмотря на ледяное сердце (этот недостаток Красильников уже исправил), ранимой, чуткой, способной, но не была довольна собой, ведь этих плюсов для моей матери оказалось недостаточно.

С нашей последней встречи мама набрала килограммов двадцать – явно не от плохой жизни, – сделала короткую модную стрижку и покрасила светлые волосы в цвет спелой черешни. Ростом я пошла в отца, а потому чуть возвышалась над мамой.

— Привет, мама, – вслух слово прозвучало как нечто чужеродное.

— Привет, – ей явно было неловко, она теребила ручку от сумки, избегая моего взгляда. – Я принесла тебе яблочек и конфет. Твоих любимых – грильяж с белочкой.

— Мои любимые уже давно «Золотая лилия», – поправила я. Мать тут же покраснела, и я поспешила исправиться. – Но грильяж я ем, спасибо.

— Ты, наверное, ненавидишь меня. Я это заслужила.

— Ты за этим пришла? – улыбнулась я. – Я тебя не ненавижу. Я тебя не понимаю. Просто скажи – почему?

Раскрывать вопрос было не нужно, мама сразу все поняла.

— Я не любила твоего отца. Ненавидела деревню, не ладила с соседями. Боялась, что не справлюсь с тобой, ты ведь была неугомонная, как юла вертелась, редко слушалась.

— Я была ребенком, – мне хотелось это прокричать, но слова вырвались надрывным шепотом. – Неужели твои новые дети – пример воспитания?

— Нет, конечно, нет, – вздохнула она, слеза упала на грудь. – Это я не умела быть мамой. Не готова была к этому.