Книга Сердце зимы, страница 108 – Хелена Хейл

— Данил, здравствуй, – нерешительно поздоровалась она, – мне позвонили из больницы, сообщили об Агате. Я просто хотела поблагодарить тебя за то, что… как бы сказать…

— Я вас понял. Благодарить меня не нужно, как еще я мог поступить? Бросить ее? – громко уточнил я.

— Не суди меня, Данил. Ты ведь не знаешь всего.

— Того, что я знаю, – достаточно. Вы бросили ее, и оправдания этому нет. Вы даже не остались, чтобы узнать, как прошла операция! – Я чуть повысил тон.

— Я не знаю, как снова войти в ее жизнь! Она не простит меня, я не прощу себя. Я ничего о ней не знаю, как и она обо мне! – раздраженно воскликнула Ирина Михайловна.

— Вкратце: Агата самая добрая, ответственная и сильная девушка из всех, кого я знаю. Она с семи лет ухаживала за дедом и очень тяжело пережила его уход – дедушка умер полгода назад. Агата никогда не жаловалась и делала все потому, что искренне любила дедушку и не могла его бросить.

На другом конце прозвучал долгий, протяжный вздох.

— Мне жаль.

— А вот и нет. До свидания, – я положил трубку.

Еще секунда разговора, и меня бы прорвало. Я не имел права судить эту женщину, факт, однако жгучая обида за Агату и за все, что ей пришлось пережить, рвалась наружу. За этот тяжелый месяц я многое познал и усвоил. Опыт, который я пережил с отцом, чуть не повторился снова.

В тот момент, когда тьма рассеялась, впустив лучи света в мою жизнь, я сделал основной вывод: не имеет значения, сколько тебе лет, откуда ты родом, сколько у тебя денег. Абсолютно неважно, кто и что говорит о тебе и твоих близких. Самое главное – ценить то, что имеешь сейчас, беречь то, что или кого любишь, наслаждаться тем, что есть. Оставаться человеком, верным и сильным.

Взросление, как и любовь, не приходит по расписанию. Жизнь сама распоряжается, когда поставить подножку и посмотреть, встанешь ты после нее или нет.

Агата

30 апреля, ГКБ № 7

В палате уже места не осталось, каждая полка, даже подоконник были заполнены цветами, подарками, новыми вещами. Холодильник в общем коридоре трещал от угощений, пришлось делиться с соседними палатами. Передвигаться было тяжело, но я старалась, опиралась о стену, спотыкалась, терпела боль и шла.

Сколько потребуется времени на восстановление – неизвестно, но прогресс был налицо, и мой лечащий врач не уставал хвалить меня за успехи и упорство. В первые дни я передвигалась на костылях, и то с невыносимой болью и трудом, а теперь могла обходиться без них, хотя и без легкости. Врач обещал выписать меня через неделю при сохранении положительной динамики, но с условием, что я буду посещать физиотерапию и заниматься по два-три часа в день со специалистом.

Мне было плевать, я готова была сделать что угодно, чтобы уверенно стоять на ногах и не нуждаться в посторонней помощи. В моменты бессилия я вспоминала дедушку. Сколько раз я думала о том, как мне сложно за ним ухаживать, не задумываясь о том, что гораздо сложнее было ему. Такие простые вещи, как прогулка по ночному городу, поход к соседу, да и вообще шаг как таковой стали для него недоступны навсегда, и он жил с этим, терпел и мирился.

Находиться в коме было страшно. Ведь ты и не осознаешь того, что находишься в ней. Сейчас, когда луна сменяет солнце и ярким белым светом освещает палату, воспоминания бьют неудержимым потоком. Я помнила холодное острие лезвия, помнила горячую кровь на руках, на снегу, на Витале. Помнила его лицо, его слова, его бредовый шепот над ухом. О Виталике я думала каждый день, хотя Даня уже рассказал мне, что с ним сталось, и признался в том, что не раз разбил ему нос. А вот я не могла понять, что испытываю к Виталику: жалость или ненависть?