Книга Будет больно, моя девочка, страница 16 – Мария Высоцкая

Сталкиваемся с Панкратовой глазами. Они у нее карие, кстати.

Жду, когда она смутится и отвернется, но она этого не делает. Пялится в упор, да так, словно прямо сейчас встанет, возьмет ствол и завалит меня в лобешник, прямо перед всем классом.

— Ты ее бесишь, — язвительно подмечает Марат. На химии мы сидим с ним вместе.

— Вижу, — улыбаюсь, продолжая на нее смотреть.

Звенит звонок. Заходит учитель. Все встают. Кроме меня и Панкратовой, мы же продолжаем вести битву взглядов.

— Так, Мейхер, Панкратова, вы оглохли? Все свои шуры-муры отложите до перемены, — наставляет химик, привлекая к нам всеобщее внимание.

Майя поджимает губы, отворачивается и поднимается на ноги. Я ее примеру не следую. Сижу на заднице ровно.

Химик смотрит на меня с минуту, а потом все же разрешает всем присесть.

— Пишем тему. Закономерности изменения свойств элементов и их соединений по периодам и А-группам. Все пишем, Мейхер! Или вам нужно отдельное приглашение?

Лениво тянусь к тетради и беру ручку.

Урок длится целую вечность, и меня даже начинает клонить в сон. Когда звенит звонок, все выходят из класса вареными. Не на одного меня, видимо, так влияет Кузьмин с его великой наукой.

— Я к Ольке сегодня заскочить хочу. Ты со мной? — спрашивает Марат, закидывая тетрадь в рюкзак.

— Не, на неделе заеду. Привет ей передавай. У меня сегодня планы.

— Понял. Передам. Ты идешь? — берет курс на выход.

— Позже, — наблюдаю за тем, как Панкратова о чем-то говорит с химиком, а потом возвращается к парте и начинает собирать свои шмотки.

— Понятно, — Маратик закатывает глаза и выходит из класса. Замечаю, как к нему подходят «неразлучники» и заводят разговор.

Дожидаюсь того момента, когда Майя наконец-то возьмет свою сумку и выйдет в проход, и делаю то же самое. Сталкиваемся в дверном проеме.

— Ты слепой? — бесится, протискиваясь мимо меня, стараясь не касаться.

— Прости, но тебя сложно заметить. Почти невидимка, — жму плечами, наблюдая за ее реакцией.

Майя бесится. Выходит в коридор и, как только это происходит, выпаливает:

— Знаешь что? — толкает меня в грудь и привстает на носочки.

— Не очень. Но, судя по всему, ты собираешься объяснить, — расплываюсь в улыбке.

— Что, блин, с тобой не так?! Это ты подговорил Лизу, это из-за тебя ребята стали изгоями, это ты устроил цирк у директора…

— Мне кажется, — прерываю ее пламенную речь, — тебе стоит больше беспокоиться о себе, Майя. Когда кто-то яро защищает изгоев, становится таким сам, — подмигиваю. — Мне сказали, что ты «своя». Но я пока этого не вижу.

Сжимаю ее запястье и, развернув нас на сто восемьдесят градусов, прижимаю Панкратову к стене.

Впервые, наверное, ее так близко рассматриваю. Красивая. Ну почему дура-то такая?

Борется за справедливость? Только вот не уверен, что кто-то из этой своры обиженных заступится за нее, когда появится необходимость. Захаров — яркий тому пример. Стоило только надавить, а если по-простому, отвесить смачный подзатыльник и намекнуть, что так будет начинаться каждое его утро, где бы он ни находился, и вуаля, вдруг оказалось, что Майе показалось.

Орлов, конечно, тоже быстро сориентировался. Хоть отец и устроил дома представление, уверен, что дал команду выгораживать меня любыми способами. Он всегда так делает. В суть проблемы даже не вникает. Просто спускает указание обелить меня или Марата по полной.