Книга Не отпущу, моя девочка, страница 105 – Мария Высоцкая

Не было никакого романтика. Красивых слов, цветов, музыки. Были только ее губы. Горячие поцелуи. Влажные от воды руки. Падающая под ноги одежда и диван. Чертов диван в моей гостиной.

Я целовал ее как умалишенный, и она отвечала. Бормотала что-то невпопад о любви, а меня только сильнее потряхивало.

Руки дрожали, когда снимал с нее белье. Не верил, блин, своему счастью.

До конца не осознавал, кажется, что она настоящая, что здесь, что в моих руках. Что согласна, что все это правда.

Наслаждался каждой секундой. Обнимал ее, целовал разгоряченную, красную, стесняющуюся.

В тот момент не было никакой бойкой Майи. Она была моей тогда. Застенчивой и милой.

Дыхание перехватывало, движения казались неуклюжими, было дико страшно причинить ей боль, обидеть как-то… Тогда было страшно. Правда, эти страхи не помешали мне размазать ее словами две недели спустя.

Это была одержимость.

Я так и не смог тогда сказать ей все, что чувствую. Просто духа не хватило.

А эмоции накрывали хлеще, чем сейчас. Мозг отказывался работать рационально, отказывался анализировать. Я просто захлебывался ими и плыл по течению, потому что не так боязно.

А она отдавала себя всю. Без остатка.

Это была и есть моя первая любовь. Непонятная, пугающая. Я впервые в жизни столкнулся с тем, что могу чувствовать что-то, кроме раздражения.

Моргаю. Майя шебуршится под боком. Мы снова в настоящем. Вместе. Она рядом, и я готов каждый день говорить ей о своих чувствах. Каждый божий день.

— Ты чего не спишь? — высовывает голову из-под одеяла, рассматривая мое лицо.

— Выспался.

— За три часа? — зевает. — Ты киборг просто.

Улыбаюсь, глажу ее по спине. Майя ежится, и я чувствую ее мурашки.

— Ты не врал, когда говорил, что тут был ужин где-то? — морщит нос.

— На кухне.

— Пошли поедим тогда. Раз не спится.

— Спи, — целую ее в висок. — Глаза же закрываются.

— Не, я бодрячком. Пошли. Разогрею тебе вчерашних устриц, — смеется.

— Горячие устрицы, м-м-м. Что-то из высокой кухни? — приподнимаю бровь.

— А то.

Майя выбирается из-под одеяла. Надевает трусы, свисает с кровати, подбирает с пола лифчик и вдевает в него руки.

— Поможешь застегнуть?

Сажусь и тяну к ней руки. Ну вот как на ней можно что-то застегивать? Только раздевать. Только, блин, раздевать.

Целую в шею, плечо, нагло просовываю руку под одеяло, трогая Майю между ног, и она тут же пытается свести бедра.

— Арс, — закидывает руку мне за голову, — мы собирались поесть.

— Успеем, — утягиваю ее за собой и подминаю под себя. — Расслабься, моя любовь.

Наверное, впервые вкладываю в эти слова не наш с ней шутливый смысл. Нет, теперь говорю их максимально серьезно. Она и есть любовь. Майя — моя любовь.

Целую, чувствую, как она становится влажной, ласкаю ее пальцами, а потом отодвигаю треугольник трусов вбок и вхожу на нее во всю длину.

Майя охает, прогибается в спине, оказываясь ко мне ближе. Толкается навстречу. Сжимает меня в себе. Обнимает за шею, смотрит в глаза, тянется к губам.

Закидываю ее ногу себе на бедро, чтобы поменять угол, чтобы почувствовать ее до основания.

— Мы по-быстрому, — прикусываю мочку ушка, — и поедим.

— Лучше медленно, — улыбается, — чтобы я снова почувствовала, как сильно ты меня любишь.

— Больше этой гребаной жизни.

— Правда-правда?

— Клянусь.