Книга Бернаут. Второй раунд, страница 55 – Виктория Побединская

— За торжество еще одной любви! – воскликнул он, рукой указав путь к сцене. Вот только проход был слишком узкий, Бланж не смог бы даже с места сдвинуться. Даже в полутьме я видела, как он дернул кресло, но оно застряло колесом в проходе между столом и стеной.

— Покажи ей, как целуются канадские парни! – выкрикнул кто-то из зала.

Люди хлопали, поддерживая: «Давай! Давай!» Все любят смотреть на любовь. А на лице Реми уже была паника.

Джефф тут же подскочил, осознав фатальность ситуации. Следом за ним мама – как будто пытаясь все замять. Тут из-за соседних столиков, отодвигая свои стулья, встали несколько мужчин, явно желая помочь. Бланж пропал из виду за широкими спинами. Я видела только, как букет полетел в сторону.

Стараясь не упасть из-за тонких каблуков, я кое-как спустилась со сцены, но меня тут же кто-то схватил за руку. Мама.

— Джеки, подожди…

— Что? – рявкнула я, но тут же постаралась успокоиться. – Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Пожалуйста, давай не сейчас.

— Я слышала твою речь…

— Не надо, мам.

— Не стоит так, милая… Это путь в никуда. Не нужно так обесценивать себя.

Я нахмурилась:

— О чем ты говоришь?

— Ты на самом деле влюбилась в этого парня. – Она сжала мою ладонь. – Джеки, не повторяй моих ошибок! Это не закончится хорошо.

— В каком смысле?

— Во всех!

Я оглянулась, ища седую прядь среди темноволосых голов. Напрасно.

— Джеки, – снова тронула за руку мама. – Вспомни нашу жизнь и то, к чему моя любовь привела.

Я замерла, на нее глядя. Покачала головой:

— Но она привела ко мне, мама!

— Причем здесь это! – отмахнулась она.

Стало совсем горько.

Ей никогда не понять.

— Я – не ты, – тихо ответила я, а потом кинулась к столику, но Бланжа там уже не было.

Глава 16. Назвать ее своей (Бланж)

Я был зол. Разочарован. Раздавлен. И напуган до чертиков.

У меня совершенно ничего не осталось.

Ни карьеры.

Ни контрактов.

Ни здоровых ног.

Ни будущего.

Только этот липкий страх.

И жалость…

«Слова – всего лишь слова, – сказал однажды отец. – Ими нельзя ранить».

Вранье.

Иногда словами можно даже убить. Унизить, сбросить человека на самое дно. Они – оружие пострашнее ножей и пистолетов. Как минимум потому, что доступны каждому и не требуют лицензии.

Но страшнее, когда слова убивают откровенностью.

«Ты все изменил…»

Потому что она не должна была в меня влюбиться. Любовь, основанная на жалости, – унизительна. Привязанность, рожденная из чувства долга, – хуже, чем жернов на шею и прыжок в море. С самого начала нашей игры Жаклин врала так по-детски непосредственно и явно, что, глядя на эту нелепую игру, хотелось не злиться, а громко рассмеяться. Теперь же я видел: она не врет.

И хуже всего то, что я сам перестал делать это уже очень давно. Я хотел эту девушку уже в «Святом море». Хотел любоваться ею, касаться ее, слушать все, что она мне рассказывает. Хотел ее как мужчина. Как муж. Я и сам не понял, когда это произошло.

Помню лишь, что проснулся однажды и не нашел ее рядом. Почему? Каждое утро она уходила встречать рассвет. Я не знаю, привычка ли это, или ей просто нравилось, как солнце играло, переливаясь бликами на песке, но тем утром я вышел из гаража, увидел ее и не смог пошевелиться.

Она стояла, глядя вдаль. И улыбалась.

Я не встречал прежде девушек, способных искренне полюбить это место так, как я. Чувствовать его силу. Жить им. Даже Лил всегда находилась там вынужденно. Просто сердцем тянулась к тому, кто жил по светлую сторону «Моря». А Жаклин приняла его как данность. И не пыталась сбежать. Как от своих ночных кошмаров. А они снились ей часто. Вот только она перестала просыпаться. Я научился успевать до того, как ее тело сковывал ужас. Обнимал двумя руками и шептал, что я рядом. Мне было так приятно защищать ее. В такие ночи она прижималась ко мне так крепко, словно лишь рядом со мной можно было обрести мир и покой, а потом переставала дрожать. Я же не мог уснуть. Разглядывал ее лицо, полуоткрытый рот, мягкие губы и умирал от желания их поцеловать.