Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 53 – Тая Подлунная

Край второго листа съехал на миллиметр. Я поправила. Чтобы было ровно. Чтобы строка подписи стояла там, где ей положено.

Чтобы девятнадцатилетняя девочка, которая всю ночь не спала, удобно внесла себя в дело против тёти, Дриана, неизвестного учителя и собственного молчания.

Чтобы мне было удобнее ломать. Воздух застрял где-то под рёбрами. Корсет тут был ни при чём. К пункту седьмому корсеты. Не всё можно списать на бельё.

Я только что дожала ребёнка.

Нет. Не ребёнка. Девятнадцать лет. Совершеннолетняя. Свидетель. Лицо, располагающее сведениями.

Вот так я и делала: брала человека, находила правильную графу, закрывала папку подписью.

Я дошла до слова «подпись» и вдруг увидела другой стол.

Кабинет с матовым стеклом. Кондиционер, который гудел так, будто имел мнение о клиентах. Старший партнёр на другом конце стола. Молодая стажёрка напротив меня: двадцать один, может двадцать два, слишком ровно сидит, потому что если сутулиться, заплачешь.

Дело об опеке. Не моё главное. Не громкое. Так, маленькая внутренняя работа, которую отдали мне, потому что я быстро раскладывала документы и умела задавать вопросы без лишней мягкости.

Стажёрка тогда подписала объяснение. Я помнила не текст. Я помнила, как поправила лист. Чтобы стоял ровно перед подписью.

Она тогда спросила: «А если я не понимаю, что это значит?»

Я ответила: «Мы потом обсудим последствия».

Конечно, не обсудили. В делах слово «потом» часто означает «никогда, но звучит гуманнее».

Стажёрка тогда ушла с копией на тонкой бумаге. Я помнила, как она держала её двумя руками, будто лист был мокрый и мог порваться от собственного смысла. Старший партнёр сказал: «Хорошая работа, быстро закрыли». Я кивнула. Поставила файл в папку. Перешла к следующему письму.

Письма всегда спасают. Они маленькие, злые, срочные и не дают думать о людях, которые только что вышли из кабинета.

Через месяц я услышала в коридоре, что девочка уволилась. Через два — что дело по опеке пошло не так, как ей объясняли. Через три — что это, конечно, не наша зона ответственности: мы же фиксировали её добровольное объяснение, а не гарантировали ей судьбу.

Какая удобная фраза. Не наша зона ответственности. Ею можно укрыть почти всё, кроме зеркала.

Я открыла глаза. В стекле на меня смотрела Эленора Лидская. Не российский юрист. Не чужая невеста. Не смешная попаданка с зубастой печатью. Женщина, которая умела делать боль пригодной к подшивке.

В моей прошлой жизни за такое давали медаль юриста. В этой, кажется, выдавали маленький личный ад с сургучной ленточкой.

Печать тихо прижалась к запястью. Не клацнула, не сказала «юристочка», а просто стала теплее.

Я машинально провела пальцами по рукаву. Ткань мешала. И этот маленький бытовой факт вдруг оказался невозможным. Я хотела коснуться её не через ткань. Не как до этого: случайно, попутно, потому что она тёплая и полезная, потому что она кусает чужие документы и подтверждает мою компетентность.

Печать молчала всю комнату с Аврелией. Я вспомнила это запоздало.

Я закатала рукав. Он смялся, пошёл складкой, испортил весь вид приличной знатной леди. Где-то внутри бывшая Эленора, возможно, знала, как это делается красиво.

Печать лежала на коже алым кругом, тёплая, тяжёлая, с золотым ободком и маленькими зубцами по краю. Я коснулась её пальцами. Не как инструмента. Как того, кто был рядом и не стал делать за меня вывод. Печать прижалась сильнее.