Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 33 – Тая Подлунная

Чужие руки делали знакомую работу.

Странное чувство. Я была в чужом теле, в чужом доме, под чужим именем. Через несколько часов человек с архивным лицом и тридцатью годами подписи придёт в зал и попробует доказать, что всё это делает меня недействительной.

Не документ. Меня.

Юристы любят говорить про ничтожность сделок. Никто не предупреждал, что однажды сделкой попытаются объявить саму тебя.

Я написала первый довод.

Стандартная редакция Скрижали требует добровольного письменного согласия второй стороны. Изменённая редакция заменяет согласие молчанием носителя.

— Молчанием или отсутствием возможности возразить, — прошептала Печать.

Я добавила. Перо заскользило быстрее.

Изменённая редакция нарушает не только волю второй стороны, но и обычай Скрижали, поскольку Скрижаль рода Эйт не пишет «нивелирование» как форму передачи.

Печать ткнулась зубцами в край строки.

— Не «обычай».

— Почему?

— Слабое слово. Обычай можно спорить.

— Тогда?

— Стандарт заверения.

Я заменила. Вот так и работали хорошие напарники: один писал, второй вовремя бил по рукам. Иногда буквально.

Печать, к счастью, пока воздерживалась.

— Ты улыбаешься, — сообщила она.

Я подняла глаза.

— Я работаю.

— Одно другому не мешает. Наконец-то.

— Не комментируйте моё лицо.

— Оно само комментирует.

Я хотела возразить. Не нашла процессуальной нормы и продолжила писать.

Сначала про скрижаль. Потом про отсутствие согласия. Потом про подложное перо. Потом про Дриана, который не просто заверял текст, а имел личный интерес скрыть происхождение формулы.

На третьем листе рука начала ныть.

На четвёртом — спина.

На пятом — здравый смысл, который тихо напоминал, что нормальные люди после двух кусков сна не спорят с живым артефактом о глаголах.

Нормальные люди вообще многое делают странно. Например, не попадают в чужое тело перед алтарём. Завидовать им было поздно.

— Здесь, — сказала Печать.

Я остановилась над фразой: Старший толкователь вправе требовать возврата текста к стандартной редакции.

— Что не так?

— Ты написала как консультант.

— Это плохо?

— Это неполно.

Печать подползла к моей руке. Не коснулась. Просто остановилась рядом.

— Старший толкователь не просит за сторону. Старший толкователь говорит за Скрижаль.

В кабинете стало очень тихо. Свечи потрескивали. Чернила пахли железом и травой. Где-то за дверью прошёл слуга, шаги мягко утонули в ковре.

Я посмотрела на фразу. Говорит за Скрижаль.

Не консультант. Не временный специалист на семьдесят два часа. Не женщина, которая планировала отработать чужое дело и выйти сухой.

Черновик вел себя нагло. Я писала его как внешний специалист, а он упорно тянул меня внутрь рода.

— Я не наследница рода Эйт, — произнесла я.

— Пока нет, — деловито ответила Печать.

— Это не утешает.

— Я не утешаю. Я заверяю.

— Ещё хуже.

Печать хмыкнула.

Я переписала:

Старший толкователь рода Эйт заявляет от имени Скрижали: изменённая редакция пункта двадцать один-четыре не является волей Скрижали и подлежит возврату к стандартной редакции.

Чернила легли ровно. Свиток на краю стола тихо вздохнул. Я замерла.

— Подтверждает, — шепнула Печать.

— Скрижаль?

— А кто ещё у нас тут вздыхает как древняя бухгалтерия?

Свиток открыл глаз, посмотрел на меня, моргнул и закрылся.

В моей прежней практике документы не моргали. Иногда это было их единственным достоинством.