Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 121 – Тая Подлунная

Я уже знала: выглядеть — не значит мочь. Но пока он стоял. А я подписывала.

Первый лист лежал передо мной ровно: О временном семейном надзоре над Аделиной Лидской.

Формулировка была мягче, чем хотелось той части меня, которая помнила серую шляпку, лёгкие слёзы, Аврелию с опущенными плечами и все те годы, когда бытовой яд капал маленькими порциями и не оставлял красивых следов.

Домашний арест, запрет переписки, запрет распоряжаться имуществом племянниц, обязательная передача всех опекунских бумаг в архив Эйт. Никаких сцен, раскаяний и «дорогая моя, я же хотела как лучше».

Юридически это было даже приятно: иногда лучший способ разговора с человеком — лишить его права говорить за других.

Я подписала.

Эленора Лидская. Старший толкователь рода Эйт.

Рука дрогнула только на слове «Лидская» — от странного ощущения, а не от жалости: я подписывала документ против женщины, которая годами распоряжалась этим именем как своим инструментом. Теперь имя впервые работало не против меня.

Печать поставила маленький подтверждающий оттиск рядом.

— Надзор утверждён, — сказала она. — Шляпку тоже конфисковать?

— Только если она содержит скрытый пункт.

— Любая серая шляпка с искусственными цветами содержит скрытый пункт.

— Не спорю, но у нас нет места в описи.

Следующий лист был тяжелее: О передаче Эстера Кора в храмовую тюрьму до королевского суда.

Эстер не плакал, не умолял и не объяснял.

И, насколько я знала, даже теперь молчал так качественно, что стража уже начинала воспринимать его как предмет мебели с правом на воду.

Храмовая тюрьма, королевский суд, запрет доступа к реестрам и запрет на любые подписи, кроме учетной. Отдельная строка: магическая подпись с тройной завитушкой подлежит сверке по всем архивам рода Эйт за последние десять лет.

Хорошая рабочая строка: никакой драмы, просто загнать Эстера из «опасный мерзавец» в таблицу, где у каждой завитушки будет дата.

— Проверка за десять лет? — спросил Маркеран от окна.

— Начнём с десяти. Если найдём повтор, расширим до тридцати.

— Принято.

Перо скользнуло вниз. Я подписала. Печать поставила оттиск и довольно прикусила край воска.

— Для надёжности.

— Вы сейчас исказили печать.

— Я внесла характер.

Возражать было бессмысленно. Характер у неё действительно был внесён давно, глубоко и с юридически значимыми зубцами.

Третий лист оказался самым тихим: О защите Аврелии Лидской.

Я долго смотрела на заголовок. Там не было слов «прощение», «сестра» и «вина».

И хорошо. Некоторые вещи документом не закрываются. Даже если рука сама тянется к правильной форме, а юрист внутри шепчет, что бумага выдержит.

Бумага выдержит, люди — не всегда.

Распоряжение было простым: Аврелия переводится под официальную защиту рода Эйт; проживание — в гостевых покоях аббатства до выбора дальнейшего места; любые контакты с Аделиной — только через представителя рода; право доступа в архив — ограниченное, под моим наблюдением.

Последняя строка появилась не сразу. Я написала её медленно:

Право отказа от любой встречи без объяснения причин.

Печать молчала, Маркеран тоже, и хорошо. Эту строку никто не должен был комментировать.

Я подписала не прощение. Не семейную сцену со слезами. Только право Аврелии отказаться, если завтра или через год ей снова попробуют объяснить, что она должна.