Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 80 – Александр Витальиев

Покажи.

Тимоша осторожно отвернул край пеленки. На левом боку у младенца, чуть ниже ребер, темнело родимое пятно. Елка. Я его никогда не видела раньше и не знала, что оно значит, но если Тимоша не врал, то кровь ребенка и кровь Кати Шум, которая третьего дня родила у меня в боковушке и сбежала, оставив сына, принадлежат одному роду.

Совет знал, сказала я вслух, и сама себе не поверила. Совет знал, что Вера везет ребенка Шумов.

Тимоша кивнул. Он тоже не понимал всего, но понимал главное. Если совет знал, что Вера едет ко мне с ребенком, и перехватил ее у перевоза, значит, кто-то из моего дома, из деревни, из вольницы уже сказал Брону, что Катя родила у меня и оставила младенца. Значит, Роман Шум, который приходил ко мне с дубинами, доложил совету, и совет послал Веру забрать ребенка под видом помощи, чтобы вернуть его в стаю без суда.

Я встала и подошла к Вере. Не тронула ее, только посмотрела на повязку. Кровь не сочилась, мазь держала. Значит, до утра она не встанет, и у меня есть время.

Тимоша, сказала я. Иди к Олексихе. Не стучи в дверь, а постучи в окно с задней стороны, и скажи ей, что я прошу подпись под лицензией сегодня до рассвета, потому что завтра совет может закрыть лечебницу. Если спросит зачем, скажи, что я лечу ребенка, который принадлежит роду Шумов, и совет хочет его забрать.

Он встал, одернул рубаху, и у двери обернулся.

А если она откажет.

Тогда идем к Дарине Сокол, сказала я. У нее есть печать совы под записью о разрыве связок у полукровки. Этого хватит для двух подписей из пяти. А я подожду Олексиху до последнего.

Он ушел, и я осталась одна с двумя спящими и одним сопящим. Достала из-за блюда на полке чистый лист, обмакнула перо и написала короткую запись в реестре больных. Ребенок Шумов, мальчик, около года, жар, кашель с мокротой, мать неизвестна, принесен ночью, совет знал. Поставила свою печать травницы и дату.

Под вязью на запястье вторая тонкая линия дрогнула и потеплела, как будто волчица повернулась во сне и ткнулась носом мне в кость. Я впервые за шесть лет не испугалась этого тепла. Я его ждала.

Шаги на крыльце раздались так тихо, что я услышала их только потому, что ждала. Не стук, не оклик, просто тяжесть чужого тела на рассохшейся доске. В печи треснуло полено, и я поднялась с табурета, прижимая к себе ребенка. Вера не проснулась, только повела плечом во сне и затихла.

Я подошла к двери, не открывая, и встала так, чтобы свет из окна упал на меня, а не на спящих за моей спиной.

Кто, сказала я в щель.

Глеб. Голос был низкий, без команды, без привычного нажима, и от этого у меня сжалось под ребрами. Я не открыла.

Что тебе нужно.

Поговорить.

Он сказал это так, будто пробовал слово на вкус и сам ему не поверил. Я положила ладонь на дверной косяк и почувствовала под пальцами шершавую сосну, холодную и чужую, и под ней, под вязью, вторая линия дернулась в ответ на его голос, не в такт шагам, а в такт тому, как он сказал мое имя полгода назад, когда звал меня к столу. Я сжала зубы.

Ты вошел в лечебницу без стука, сказала я через дверь. Ты видел чужую женщину на моей лавке. Ты увидел лист на столе. Ты знаешь, что я требую развода без вязи и предлагаю забрать кольцо.

Да, сказал он. Я знаю.

Тогда зачем ты здесь.

Потому что я не уеду, пока ты не скажешь мне в лицо то, что написала.