Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 79 – Александр Витальиев

Ребенок допил воду и заплакал, тонко, как котенок. Я передала его Тимоше, который молча взял сверток и прижал к себе, как будто держал его уже тысячу раз. У меня стало теплее в груди от того, как он стоял, и тут же стало холоднее, потому что я поняла, что именно сейчас Брон сделал мне подарок, какого я не просила.

Вера Северова, советница по ритуалам, член совета, та самая, что привела Никиту Роя в мой сундук и пыталась забрать мою печать, сидела на моей лавке с раной, которую ей нанес старейшина совета, и у нее на руках не было ни одной бумаги, которая бы ее защищала.

Я снова зашила шов, на этот раз грубее, двойной нитью, и прижгла можжевеловой мазью поверх. Сказала ей не двигаться до утра и не снимать повязку. Сказала, что ребенка я оставлю у себя, потому что у него жар, и мне нужно послушать ему грудь, прежде чем решать, что с ним делать. Сказала, что если Брон спросит, где ребенок, пусть спрашивает у меня, а не у нее.

Она кивнула и не стала благодарить. Это было правильно. Благодарность между нами была бы ложью, и обе мы это понимали.

Когда она уснула на лавке под тулупом, я подошла к столу и достала кольцо из жестянки. Повертела в пальцах. Положила обратно. Под вязью на запястье вторая линия пульсировала все сильнее, и я впервые за шесть лет поняла, что хочу оборота не для того, чтобы бежать. Чтобы стоять на своем.

Ребенок не замолкал. Я прижала его к себе одной рукой, другой достала из сундука глиняную банку с гусиным жиром и подогрела на свечке, чтобы растереть ему грудь. Тимоша молча держал над огнем жестяной корец, в котором у меня были заготовлены мелко нарезанные корни алтея и пучок сушеной мать-и-мачехи. Он делал это без подсказки, и у меня в груди стало тесно от того, как быстро он выучился.

Я растерла ребенку грудь, потом спинку, стараясь не давить на ребра, потому что при простуде с гнойным бульканьем в груди растирание должно быть легким, иначе вгонишь жар внутрь. Он перестал плакать и только сопел, уткнувшись мне в шею. От него пахло молоком и болезнью, и я подумала, что его кормили грудью недавно, значит, мать была где-то рядом, и Брон мог отнять его у нее прямо на дворе.

Вера спала на лавке, не раздетая, в дорожном плаще, и я слышала, как у нее в сонном дыхании поскрипывает что-то в груди. Можжевеловая мазь прижгла рану, но шов был наложен в спешке, и я не была уверена, что он продержится до утра. Если она дернется во сне, нить лопнет. Я подложила ей под шею свернутый плат и села на табурет у печи, слушая, как двое спящих дышат в моем доме, и третий, здоровый, сидел на корточках у огня и смотрел на меня снизу вверх.

Тимоша, сказала я шепотом. Как тебя нашли возле ручья.

Он пожал одним плечом и не отвел глаз.

Подкинули, сказал он так же тихо. Мать была волчица из чужой стаи, а отец, говорят, из наших. Когда она умерла, меня вынесли на ручей и оставили. Я не помню, кто. Помню только, что вода была холодная.

Я молчала. Он смотрел на огонь, и у него на скулах ходили желваки, хотя голос был ровный.

Ребенок, которого принесла Вера, это от той же крови, сказал он. Родовой знак Шумов. Я видел такой же у одного мужика в Моховой, он заходит к Олексихе за квасом. Шумовы, когда их кровь мешается с чужой, несут на левом боку у младенца родимое пятно в виде маленькой елки. Я посмотрел на ребенка, не разворачивая.