Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 78 – Александр Витальиев

Это не подкидыш, сказала я. Это ребенок.

Вера кивнула. Губы у нее были сжаты так плотно, что кожа вокруг рта побелела.

Помоги ему. Голос у нее сел, и она кашлянула, чтобы прочистить горло. У него жар, я везла его по морозу, он не ел со вчерашнего утра, и я не знаю, кто это сделал. Не знаю, чем его поили. Он у меня не ест, а я не умею.

Тимоша молча посторонился, и я увидела лицо ребенка. Ему было года полтора, может два, щеки в красных пятнах, губы сухие и потрескавшиеся, волосы слиплись от пота. Я потянулась к нему, и Вера отдала сверток так поспешно, что я едва не уронила его. Он был горячий, как маленькая печка, и сердце у него билось слишком часто.

Заходи, сказала я Вере. Быстро.

Она переступила порог, и я сразу почувствовала запах. Не ребенка. Под повязкой на ее шее ткань была мокрой, и когда она сняла капюшон, я увидела, что повязка пропиталась не водой. Кровь. Свежая, темная, такая, какая идет из раны, если шов разошелся.

Кто это сделал, повторила я.

Вера посмотрела на ребенка у меня на руках, потом на меня, и я впервые увидела у нее в глазах что-то похожее на правду.

Олег, сказала она. Олег Брон. Сегодня на рассвете. За то, что я подписала тебе свидетельство подделки метки.

Я поставила сверток с ребенком на стол, прямо на чистую тряпку, которую приготовила для перевязки. Он закряхтел и потянулся к ложке, и я поняла, что он хочет пить, а не есть. Тимоша молча подал мне ковш с водой, и я стала поить ребенка по капле, как пою больных после долгой горячки. Вера стояла у двери, не решаясь сесть, и кровь у нее из-под повязки стекала по вороту плаща.

Раздевайся, сказала я ей. Садись на лавку. Тимоша, принеси чистую повязку и можжевеловую мазь из сундука, вторую банку слева.

Она сняла плащ, и я увидела, что рубашка у нее на плече тоже мокрая от крови. Когда я отвернула повязку, шов, который я наложила вчера, действительно разошелся, но не весь. Его развели. Узлы были срезаны, ровно и аккуратно, как режут тесьму на старом платье. Это не случайность. Это не движение, не кашель, не неловкость. Кто-то взял ножницы и аккуратно снял мою работу, чтобы рана открылась снова.

Ты была у Брона, сказала я. Зачем.

Она молчала, и я не торопила. Ребенок пил воду, и я слышала, как у него в горле что-то булькает, нехорошо, по-гнойному. Но сейчас я ничего не могла сделать, пока не закончу с Верой, потому что кровь из шейной раны текла сильнее, чем мне показалось вначале. Если перевязать и прижать, остановлю. Если нет, к утру она не встанет.

Он сказал, что я предала совет, сказала Вера, не поднимая глаз. Сказал, что подпись свидетеля подделки это измена роду. Сказал, что лично проследит, чтобы меня вернули в стаю, как возвращают овец, и выдадут замуж за кого он скажет. Я сказала, что я не овца. Он взял ножницы и вырезал мне шов.

Я промокнула рану чистой тряпкой, посыпала толченой можжевеловой корой, чтобы прижечь, и Вера дернулась, но не закричала. Только сжала кулаки так, что белели костяшки.

Он знает про ребенка, сказала она тихо. Знает, что я везла его к тебе. Я не успела довезти, он перехватил меня у перевоза, и если бы не возчик, который закричал, он бы забрал ребенка обратно в стаю. Он сказал, что эта кровь принадлежит совету, и я не имею права отдавать ее лекарке без его разрешения.