Книга Windows. Окна Большого города, страница 44 – Марина Белкина

Ночью Еве снилось окно, из которого видно домик, утопающий в яблоневом цвету, красивый незнакомый мужчина с четками, намотанными вокруг запястья. И мальчик лет пяти с длинной белой челкой, доходящей до самых бровей, который переходил железнодорожный переезд. Поезд был совсем близко, и мальчик бросился бежать. Он так быстро бежал, что превратился сначала в тринадцатилетнего подростка, потом в юношу и, наконец, во взрослого человека, который растаял в воздухе, как сахар в бокале с чаем. Вроде бы в этом сне и не было ничего страшного, но Ева плакала. И черная от загара рука, морщинистая, но мягкая на ощупь, гладила ее по голове.

— Об чем ты плачешь?

Покойница лежала в гробу с обиженным лицом, словно говорила: «Как же так, я взяла и умерла, ведь даже не болела ничем». При жизни она была веселая, полнокровная, напористая. Когда появлялась, заполняла собой всю комнату. А теперь лежит в гробу маленькая, усохшая мумия. С черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и в белом струящемся платье.

— Как невеста, – всхлипнула незнакомая пожилая дама рядом и обняла Еву.

Ева стояла, как истукан, не зная, куда деть руки, чувствуя, как дама содрогается от рыданий, и думала, почему же она не может заплакать. Ведь Ева знала Людмилу с самого детства, и та не делала ей ничего плохого. И Еве было очень жаль, что Людмила умерла.

На кухне хлопотала мама и соседка. Мама Евы, Наталья Ивановна, высокая, статная, рыжеволосая, в черном газовом платке, обернутом повязкой вокруг головы, напоила Еву чаем. В вазе на столе лежали яблоки, одно наполовину гнилое. Бутерброд не лез в горло, Еве чудилось, что по квартире плавает сладковатый запах тлена. Мама и соседка шепотом обсуждали сына Людмилы, который отдыхал в санатории в Ессентуках. Сын сказал, что приедет не на похороны, а только к вечеру на поминки, потому что не смог поменять билеты.

— Да он просто не захотел, – возмущалась соседка. – Отпуск решил догулять, и денег жалко.

— Кто знает? – качала головой мама. – Сейчас лето, все куда-то едут, может, и не смог.

— Бедная Люда! – соседка заплакала.

— Я забыла зеркало в спальне завесить, – всплеснула руками мама. – Ева, сходи, там покрывало на батарее.

Ева прошла по темной, замершей, словно прерванная жизнь, квартире с незапертой дверью, по которой бродили незнакомые сосредоточенные люди в черном, родственники, коллеги, сослуживцы, в дальнюю комнату. Это была спальня, в углу которой стояло трюмо с двумя лакированными ящиками и длинным во весь рост зеркалом. Ева стянула с батареи покрывало. Луч света, просочившийся сквозь занавески, упал на зеркало, и Ева подумала, как оно запылилось, хорошо бы протереть. Она бросила взгляд в зеркало, и кровь застыла в жилах. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки из зеркала на нее смотрело обиженное лицо покойницы с колючим злым взглядом и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Ева ахнула, выронив покрывало, и закрыла глаза руками. Взглянула в зеркало снова – рыжие волосы, зеленые глаза, вздернутый нос. Привиделось, нервы ни к черту. Ева подхватила с пола покрывало и яростно принялась протирать им чертово зеркало.

С тех пор, как ни объясняла Ева самой себе увиденное игрой света или расшалившихся нервов, в ее душе поселился страх. На отпевании было два гроба: Людмилы и какого-то мужчины, – и Ева вдруг решила, что он умер от ковида, и вместе с благовониями, которые распространялись от кадила батюшки вокруг молящихся, в нее проникает смертельный вирус. Ева дернулась, протиснулась сквозь людей, оставила свою свечу у одной из икон и бросилась к окошку, в котором принимались требы. Пытаясь выровнять дыхание, она писала на бумажке: об упокоении новопреставленной Людмилы, Александра, Клавдии, Дарьи… Красивые пальцы перебирали деревянные четки, круг за кругом.