Книга Windows. Окна Большого города, страница 24 – Марина Белкина

Пашка мелко закивал, его глаза лихорадочно блестели.

— То есть он зачислил в институт сына кулака, которому приемная комиссия отказала? Так-так. Меня, к примеру, отчислили с рабфака. То есть я, потомственный рабочий пролетарского происхождения, член партии, не имею права учиться, а сын кулака, социально чуждый нам элемент, может?

— Ты в слове «съезд» три ошибки делаешь, вот и отчислили, – проворчал Коля.

— О чем таком он рассказывает на уроках, если не только о формулах? О каких таких страшно интересных вещах? Говори.

— О преступной идеологии «неполноценных» народов в Германии! – горячо продолжал Коля.

— Что же в ней такого преступного? – Пашка сощурил глаза.

— Да то, что все народы равны и имеют право на существование, дурья ты башка! А не только высокие и стройные, белокурые арийцы. Коротышка Геббельс, пузатый Геринг и брюнет Гитлер. Истинные арийцы!

— Допустим. Дальше.

Коле вдруг стало как-то скучно и тоскливо на душе. Он очнулся, будто вынырнул из воды, и посмотрел в лицо Пашки, словно высеченное из камня, как лицо того рабочего с советского плаката. На его мстительно сжатые губы и ходящие ходуном желваки.

Звериным чутьем Коля понял, надо держать рот на замке. Иначе все это может плохо кончиться. В Академии уже были «чистки». Надо остановиться, иначе он навредит Ленскому, но перед глазами всплыло лицо Гали, и огонек злого азарта затеплился внутри и стал разжигать его душу.

— А вот как-то Егоров распевал частушки для смеха, а Алексей Петрович его осудил. Говорит: «Ты подумай об этом ночью, когда спать ляжешь, так тебе стыдно станет». Антирелигиозные частушки. Про Бога, про священников.

— Лопаты в зубы этим попам, и пусть работают. Отцы в парче да в золоте, а рабочий люд в заплатках? А Бога никакого нет и быть не может.

Свет фонаря за окном заливал темный домишко за покосившимся забором.

Пашка покачал головой, в свете лампы под потолком Коле вдруг показалось, что у Пашки какое-то другое лицо, прекрасное, с зелеными, чуть вытянутыми глазами, а на лбу очки, похожие на летный шлем.

— Так вот чему он учит будущих советских врачей? Суду все ясно! Это беспартийный реакционер, «идейный балласт», который необходимо сбросить. А ты, Колька, смотри. Этот твой Рябцев – зачем ты за него заступаешься? Сын кулака – плохой товарищ сыну павшего героя. Будешь продолжать в том же духе, донесу в ячейку.

И он смял белую косынку в своем большом рабочем кулаке.

Из-за покосившегося забора раздался крик петуха.

В ту ночь Коля долго не мог уснуть, переворачивая горячую с двух сторон подушку, но потом наконец уснул сном здорового молодого парня. Ему снилась Галя, волосы которой были покрыты белой косынкой. И товарищ Сталин, с которым он мечтал когда-нибудь повстречаться.

Наутро Коля отправился в академию. Можно было доехать на трамвае, но погода была отменная, и Коля решил пройтись. Он шел расцветающей весенним утром улицей, которую мел суровый дворник. Табачный ларек, нарядная витрина парикмахерской, внутри которой висел плакат: «Книга – меткий удар по пьянству». Мимо прогрохотал трамвай, и Коля свернул в аллею из молодых дубков, крепких, полных жизни. При взгляде на них становилось легко на душе. Дорогу ему перешла черная кошка. Коля остановился в нерешительности и прошел, густо покраснев и украдкой взявшись за пуговицу рубашки. Суеверие не красит комсомольца и будущего врача, но Коля ничего не мог с собой поделать, и в тайне верил в приметы. Клал пятак под пятку, чтобы выдержать экзамен. И пройти через дубовую аллею, между прочим, было одной из примет. Тогда учебный день пройдет благополучно.