Книга Windows. Окна Большого города, страница 21 – Марина Белкина

— Уходи!

Сестра перевернулась на другой бок и заплакала. И вдруг почувствовала, как маленькая ручка гладит ее по волосам. Соседкам было жаль провинциальную девушку, которая «страсть как чисто» мыла полы в местах общего пользования, а вот вредную жену Андрея они, напротив, осуждали: целый день лежит задницей кверху, барыня! Коля не подслушивал, просто в коммуналке утаить что-то не представлялось возможным – слишком тонкие стены, слишком много людей, слишком тесное соседство, которое, как в густом лесу, где деревья сплетаются корнями, может быть опасным.

Дальше была дверь в комнату модистки Морганы, женщины лет тридцати. Вот уж кто барыня, так точно она! У Морганы была самая большая комната, и проживала в ней она единолично. Из-за двери комнаты доносилось стрекотание швейной машинки и запах кофе, смешанный с духами явно не марки «Красная Москва», сладостный, запретный. Коля невольно прикрывал глаза, как шелудивый помоечный кот, учуявший колбасу, но быстро одергивал себя: это запах «мещанства», бороться с которым – задача каждого советского человека. К Моргане захаживали напомаженные дамочки в мехах, которым она варила кофе в турке и по выкройкам из зарубежных журналов шила наряды. Каким образом эти самые журналы к ней попали, надо еще разобраться! У Морганы был прибалтийский акцент, хотя, жгучая брюнетка, она не была похожа на эстонку или латышку. Акцент делал произнесенные ею слова какими-то особенными, космическими, что ли. Моргана ярко красила губы и сооружала на голове сложную прическу – часть волос собрана в буклю на боку, часть струится по плечам змеями до пояса, а возле уха – малюсенькая косичка. Подозрительная и неблагонадежная личность, за версту видно. В коридоре висел телефон, установленный стараниями ее высокопоставленного любовника, чтобы Моргану «завсегда можно было найти», как шептались соседки. Моргана любезно позволяла пользоваться телефоном всем жителям квартиры. Соседи относились к ней благосклонно, но за глаза называли ведьмой и болтали, что она говорит по своему телефону с самим Дьяволом. Как комсомолец, Коля в эти кухонные сплетни, конечно, не верил и искренне их осуждал.

Под потолком протянулась веревка с бельем, которое занимало весь угол кухни. Кухня была густо заставлена столиками (по числу квартир), в углу находился рукомойник и две печки, которые топились дровами. Поверх лежали чугунные плиты – их тоже делили соседи. Коля вошел на кухню и застыл, как памятник Пушкину. За столиком возле распахнутого окна сидела Галя, студентка третьего курса МГУ, в компании ректора Академии Ленского. А за окном пел апрель, рвался в коммунальную кухню свежим ветром, по которому летела белоснежная занавеска. Галя в белом платье – она любила и часто носила белое – не сводила синих глаз с Ленского, а тот смотрел на нее. Колю они положительно не замечали.

Галя никогда не обращала на Колю внимания. Смотрела как на нуль, поделенный на бесконечность. Только однажды, когда Коля болел и лежал с жаром один, потому что мать ушла на смену, приоткрыла дверь в его комнату. Бесшумно вошла и положила руку ему на лоб. Вышла и вернулась с мокрым полотенцем. Сказала: «Бедный!» и погладила по волосам. На следующее утро жар спал, и Коле показалось, ему это только приснилось. Но полотенце лежало на постели. Белого цвета, который так любила Галя.