Книга Сентябрь, страница 54 – Мехмет Рауф

Для Неджиба это чувство стало тоской по чистой и светлой душе – ради одного взгляда он готов был отдать жизнь. И он отдался этому чувству всецело.

Но постепенно в этой страсти начали проступать своеволие, эгоизм, порывы. Мысль о том, что Сюрейя физически владеет Суад, прежде не причиняла ему боли. Однако желание обладать ею духовно, единолично, становилось все нестерпимее. И когда его обостренное внимание улавливало малейшую частицу ее души, склоняющуюся к Сюрейе, он испытывал мучительную боль. Это ревность? Губы его скривились в горькой усмешке. «Только этого не хватало!»

Музыка оставалась единственным, что объединяло только их двоих, без участия Сюрейи. Однажды посреди ночной тишины, после дуэта «О, сладкая нега!»^[24] из «Рюи Блаза», погрузившего их в забытье, они вернулись в реальность – и обнаружили Сюрейю дремлющим в кресле.

— Он не любит музыку, – просто сказала Суад, и в ее голосе Неджиб уловил такую горечь сожаления, что его охватила глубокая радость. Значит, они оба любили одно и то же. И любили так, что забывали весь мир – и даже его, даже Сюрейю. Тогда лишь их души оставались наедине, сливаясь в гармонии, куда Сюрейя не мог проникнуть.

С этих пор музыка стала для Неджиба откровением – соединительницей душ, вдохновительницей. Целым миром, миром для поклонения, где он и Суад, если уж не суждено им быть вместе в этом жестоком мире, могли обо всем вокруг позабыть, будучи опьяненными музыкой.

Но однажды он спросил себя: «Что же я делаю? Ах, это потому, что я человек… Потому что я создан не из камня…»

Но зачем поддаваться этим мыслям? Зачем, против собственной воли, погружаться в ненавистный мир измены и скверны? Молодой мужчина стонал, чувствуя, как в их присутствии, глядя на Суад, его сердце кричит: «Я люблю тебя! Люблю!»

Он видел, насколько чудовищным преступлением с точки зрения человеческих законов было его чувство, если отбросить все философские оправдания. И чем больше Неджиб думал о том, как этот огонь, разгораясь, превратится в болезненный нарыв, тем лихорадочнее метался между двух невозможностей, сжигаемый собственным пламенем.

Но раз укоренившаяся привычка, перейдя в действие, разрастается с болезненной стремительностью. Пятнадцать дней Неджиб был пленником этого чувства, заглушая все остальные, позволяя ему властвовать над собой, пока все тревоги и сомнения не умолкли. Теперь же он оказался во власти такого страха и смятения, что этим утром, доведя себя до отвращения и ненависти к самому себе, был совершенно раздавлен.

Будто провалившись в темную и огненную бездну, он чувствовал, что тонет во всей этой скверне. Он осознал, в какую жалкую беспомощность, в какую безысходную тоску впал. Тщетно пытался убедить себя, что раз все это – лишь плод воображения, то в этом нет ничего плохого, что раз в его намерениях нет коварства, то и бояться нечего.

«Что же делать?» – спрашивал себя Неджиб, не в силах отрицать, что все это – вещи, в которых нельзя признаться, за которые его осудят, если раскроют.

Но бежать, покинуть эту тихую жизнь значило снова погрузиться в кошмар и суету. Это была жертва, на которую он не мог пойти добровольно… Оставалось только ждать до последней опасности, а затем бежать. Но ведь опасность никогда не достигнет той крайности.