Книга Сентябрь, страница 146 – Мехмет Рауф

И Неджиб, едва произнеся эти слова, также почувствовал, как они, с мгновенной верой, ощутили, что принадлежат друг другу, и, пока он думал, что чувство это продолжится, увидел, как место его заняла горькая разлука. Понимая, какого счастья лишился, он со страстью простонал:

— О, люби меня, Суад, люби меня!

Он торопился, словно желал вновь обрести утраченное. Раскаяние уже заполняло его изнутри.

— Хотя бы пообещай мне, Суад! – говорил он. – Обещай, что будешь любить меня… Меня, лишь меня!.. Обещай, чтобы по крайней мере сердце твое принадлежало мне, никогда не забывай меня… Ах, скажи, Суад! Скажи, любила ли ты меня, любила ли?

Суад, впервые ощутившая столь близкую теплоту в самый бессильный и слабый миг своей жизни, исполненный любви, сожаления и тоски, совершенно сокрушалась, сгорая в этом огне, и, словно не находя слов достаточными, желая закричать, простерла руки, будто отдавая свою жизнь. В тот миг, когда он схватил их, Неджиб почувствовал, будто достиг награды за всю свою любовь, долгую и лишенную будущего.

Они дрожали, казалось, сейчас они пребывали в иной жизни, в иной вселенной. И этот долгий миг любви стал моментом, когда речи и души их соединились воедино, когда их вздохи, слезы, трепетание, смешались в одно целое. Он клялся, что любит лишь ее и будет любить всегда; она – что верой в это вытерпит любые муки.

— Только, если позволишь, раз в месяц, раз в год Неджиб будет приходить сюда, – говорил Неджиб. – Тогда один твой взгляд станет для меня жизнью, одна улыбка твоя придаст сил, не так ли?

Теперь, в период их жертвенности, когда рука об руку они забывали о самих себе, они были довольны и благодарны, словно мечтатели, не ведающие ни о чем и не видящие ничего вокруг себя, думая, будто всегда будут счастливы, испытывая одни и те же чувства. Затем возник вопрос о подарке на память.

— У меня есть кое-что, но сувенир этот жалок, и он был украден! – воскликнул Неджиб и достал единственную перчатку, обладание которой повергало его в исступление. – Я подарю ее вам…

Он носил ее у сердца так долго, что она почти что слилась с его сердцем.

— Но вы мне… – продолжил Неджиб. Тогда молодая женщина извлекла что-то из-за пазухи. То была вторая перчатка из той же пары, она хранила ее с тех самых пор. Неджиб, увидев это, так обрадовался, что, схватив и перчатку, и руку, ее державшую, прижал к своим губам. И впервые его губы коснулись ее губ. Сперва, коснувшись губами ее руки, он чувствовал, как возмущена ее честь. Но она трепетала так сильно, а Неджиб был так настойчив, что в конце концов она совершенно утратила силу сопротивления.

В эти минуты они забыли обо всем на свете, и бой часов стал для них горьким предостережением. Молодая женщина, утомленная тем, что руки ее были в его руках, и Неджиб, который не понимал, что станет делать, если он отпустит ее руки, полный тоски и не знающий, что их ждет в будущем, – уже сейчас, вынужденные расстаться со своим счастьем, готовы были разрыдаться. Однако им надлежало расстаться. Тогда Неджиб, горячо умоляя, испросил у Суад еще одну милость. Он говорил об этом со страхом, с дрожью, с видом невинного дитя, умоляющего мать. Он желал поцеловать ее глаза, в первый и последний раз.

— Раз уж мы расстаемся… – сказал он. Неджиб так любил их, собственно их и любил, в жизни его эти глаза дали ему столько счастья и столько обещаний счастья, что сейчас расставаться вот так было невыносимо трудно. Когда он поцеловал глаза Суад, что трепетно сомкнулись с легким колебанием и застенчивостью, расстаться с ними, с ее существом, отпустить эти руки и уйти, пробудиться от этого сна и бесконечного блаженства, показалось ему таким жестоким, таким мучительным. Его объяло пламя, словно от жгучей раны, полной яда.