Книга Сентябрь, страница 123 – Мехмет Рауф

Неужели вправду все кончилось? Следовало бы проявить осторожность, чтобы не привести все к окончательному завершению, но Неджиб вел себя столь беспечно, что это было невозможно. И в тот вечер, в комнате, где остались они вчетвером – Сюрейя, Хаджер, Неджиб и она, – видя, как Неджиб стал игрушкою в руках Хаджер, Суад разрывалась между нежностью и гневом, а когда пришло время ложиться спать, ощущала такую боль, словно избавлялась от пытки.

А между тем он приедет вновь сегодня или завтра, и это приобретало в глазах Суад такую важность и вызывало такую тревогу и волнение, что она испытывала жалость под его горькими взглядами, в которых читался вопрос: «Что я сделал, что ты стала такой холодной и равнодушной?» В особенности же взгляд, полный привязанности, который он, оторвавшись от Хаджер, внезапно устремлял на Суад, так воспламенял в ней жалость, что она готова была воскликнуть: «Ах, я не желаю ничего, кроме твоего счастья. Клянусь, не желаю ничего больше!.. Но ах, если бы только было возможно избавиться от этих мук!»

Да, отчего же не признаться? В этой невыносимой во всех отношениях жизни она смутно, подобно тем, кто лелеет несбыточные и далекие грезы, понимала, что единственным спасением от ее бедствий было бы все бросить и уйти, уехать, что обрести покой возможно лишь всецело принадлежать ему. Но вместе с тем она тут же, быть может, с отчаянием и печалью понимала, что это невозможно, что не осталось у нее иного прибежища, кроме смерти.

Эта мысль – все бросить и уехать, – сперва казавшаяся Суад безумием, по мере непрестанного размышления овладевала ею всецело, порою представляясь столь легким шагом, что она забывала о начале и трудностях на их пути и лишь предавалась мечтаниям о счастливой и безмятежной жизни. Но случались мгновения, когда Суад, страшась уже пройденного пути, находила, что не только осуществление, но и сама мысль о побеге подобна ужасной и горькой измене. Тогда она ощущала боль, словно в ней кровоточила глубокая рана.

Суад находила в себе силы принять ненависть всего света, пойти на то, чтобы запятнать имя и честь своей семьи, отца, презирая подобные условности сих лицемерных и порочных людей, остававшиеся лишь на словах. Но при всем том в этом предприятии было нечто неодолимое, нечто роковое.

Однако на самом деле она задумывалась об искренности и серьезности намерений Неджиба. Но у нее не было возможности удостовериться в них, и она твердила себе:

«Как же часто человек заблуждается в том, в чем, как ему кажется, он уверен!»

Да и любил ли ее Неджиб настолько сильно, чтобы пойти на такую большую жертву? И если даже теперь любит, то сохранится ли эта сила и любовь впоследствии? Ибо лучше умереть, нежели видеть его однажды опечаленным и раскаявшимся. И после всего, даже если бы это и свершилось, могли ли бы они вести жизнь мирную и спокойную, не будет ли отравлено их существование мыслями обо всех, кого оставили, особенно о том человеке, которого они так унизят и ранят? Когда оба они столь искренни и эмоциональны, что не могут удержаться от воспоминаний о прошлом, глядя друг на друга, возможна ли была бы такая жизнь? Еще месяц назад, в самом начале, когда не было совершено ничего непоправимого, разве не страдали они ради друг друга, ради подобных вещей?