Книга Сентябрь, страница 119 – Мехмет Рауф

— Ну что, видела любимого зятька моего папеньки? – Затем, словно изливая накипевшее, с страстным негодованием принялась объяснять: – Ах, ты не знаешь! Ты же ничего не знаешь! Я изо дня в день, стиснув зубы, изучала все его повадки, и сейчас мне тошно от него! Ты ведь помнишь вчерашнюю историю с рыбой? Ну и с утренней лавандой? Он прикидывается, будто денег брать не хочет, а потом берет! Будь он вынужден платить сам, он бы за этот флакончик лаванды не двадцать пять, а пять курушей дал, а потом слег бы на месяц от расстройства.

— Ну а потом, потом ты видела, как он с газетой-то! – Хаджер горько рассмеялась. – Если уйдет отсюда, не прочтя ее, то непременно должен дочитать ее вечером, как вернется, а не то – ни за что на свете не истратит и десяти пара^[35] на газету у разносчика…

— Ну что вы, право? – Суад невольно усмехнулась. Та же, с крайне серьезным видом клялась:

— Все из-за денег, из-за денег…

Говоря это, Хаджер поминутно оглядывалась на улицу. Сидя на коленях в эркере, она, то облокачиваясь, то привставая, говорила с таким видом, будто сообщала нечто чрезвычайно важное. Спустя немного времени, взглянув на улицу, она промолвила:

— Вот если бы ты знала, на что он из-за денег способен… – Потом, рассмеявшись, прибавила: – Не знаю уж, говорить ли тебе? День и ночь он жалуется на безденежье, а сам копит, клянусь, копит! От меня прячет. Но я уверена, он их ни на что не тратит! На что ему столько денег? Бедная Перизад! Знаешь, до чего она доходит, когда она чистит и оттирает пятна на его одежде? «Ах, ханым-эфенди, ну и воротник! Тру, тру – а белым не становится!» Он до сих пор носит сорочки со времен, когда только сватался ко мне. И все твердит при этом: «Что поделаешь, какая в том беда? Это все от безденежья!» И так далее и тому подобное… Жалобам его нет конца. Временами я говорю: «Вот бы у нас был ребенок» – а у него глаза сразу так округляются от удивления, и он накидывается на меня: «Коли ты с ума сошла, ханым-эфенди, пусть с тебя эту порчу снимет кто-нибудь! У меня на это денег нет». Ребенок, ребенок… А между тем, если бы ты знала, сестрица, как мне хочется ребенка.

Суад слушала с печалью и волнением. Хаджер же, продолжая жаловаться, с некоторым стыдом пыталась объяснить собственное бессилие:

— Да он мне не оставляет никаких возможностей, что ж прикажешь делать?

Суад, находясь рядом с этой женщиной, тоскующей о ребенке и выглядящей несомненно искренней, вновь прониклась к ней сочувствием, разделяя ее чувства. Она готова была оправдать некоторые ее поступки, видя в ней слабое и беззащитное существо, зажатое в тиски трудностей. И вдруг, взглянув на ту материальную и духовную пропасть, что пролегла между этими супругами, она содрогнулась.

— С одной стороны, он так привязался к моему отцу, что уже ни на что больше не обращает внимания, – продолжала Хаджер. – Знаешь, придет день, и он со мной разведется, вышвырнет отсюда, а сам женится здесь снова, так, будто это он родной сын в этом доме.

Хаджер горько рассмеялась. Потому вдруг наклонилась к окну и взволнованно воскликнула:

— Ах, сестрица! Беги, беги смотреть на красавца Тахира!

Суад, повинуясь этому страстному зову, взглянула: то был молодой детина-лакей, подходивший с тюком к воротам особняка напротив. Тогда Хаджер весело принялась рассказывать, как все дамы им восхищаются и величают его «красавцем лакеем», прибавляя: