Книга Ты моя зависимость, страница 31 – Анна Гром

— Никогда не поздно начать, – отбила она, и, изобразив помехи на линии связи, выключила телефон, иначе бывшая соседка не уймётся, уж она-то знает. Даша швырнула телефон на диван и скрылась за потайной дверью, тут же получила подсечку и перекатилась на маты.

— Надо быть готовым к неожиданностям! – насмешливо пронеслось над ухом вместе со свистом пролетающей над плечом конечности, от которой она едва успела увернуться.

Два удара она успешно отразила, а третий пришёлся в солнечное сплетение и был остановлен противником на подлёте к её уже изрядно усталому организму.

— Я пропустила, давай заново! – выдохнула Даша, выпрямилась и вставала в боевую стойку.

— Как скажешь, – пожал плечами мужчина и сделал в её сторону новый выпад.

Убежище стало спортивным залом, оборудованным по последнему слову техники, а мужчина – лично нанятым тренером, обучавшим её основным приёмам самозащиты. Она больше не позволит над собой физического насилия, Даша хотела научиться себя защищать, чтобы после выяснить адрес квартиры капитана Разумовского и явиться к нему с вопросами, которые её мучили.

— Два шага назад. Держи руки так, чтобы я их видела.

Разумовский никогда не смотрит в глазок, не спрашивает, кто там, он привык распахивать двери настежь, как и душу, раз за разом выставляя перекрестья рёбер мишенью для пуль и плевков. При его работе это весьма странная привычка, а казённые стены слишком теперь напоминают дом, который хочется назвать крепостью, и пусть перед лицом его врагов она слишком похожа на хижину из сухих веток.

За дверью враг-не-враг, за дверью Даша Миронова в наглухо застёгнутом пальто. Её губы бледны и сжаты в тонкую линию, в ореховых глазах плещется «Джек Дэниэлс», слишком высокого градуса, чтобы смотреть пристально. В ней теперь всё слишком, и Разумовский мнётся у порога, не зная, куда деть застывшие льдом конечности.

— Ты меня услышал? Или повторить? – она машет стволом куда-то вглубь комнаты, Кир ступает назад, будто ноги его по колено в зыбучей трясине. Внезапно становится холодно, и тишина забивается в уши ватой, и ни один из них не слышит, как оглушительно колотится у другого сердце в разных концах узкой гостиной.

Она не спрашивает разрешения присесть, со скрипом двигает стул, садится, не сводя с него пистолета, и смотрит так, снизу вверх, а кажется, что наоборот. Разумовский не знает, как потеют у неё ладони от страха, как сохнет в горле и сводит судорогой челюсти, чего стоил ей каждый шаг в сторону его запущенной берлоги. Он не видит в сумраке комнаты, как бледна её кожа и искусаны губы, он видит лишь пятачок пола перед собой, потому что взгляда на неё поднять не смеет.

— Ты меня искал. – Упрямый до тупости, он предупреждения мёртвого Дэнчика не услышал, бессчетное количество раз проматывая время под окнами её бывшей квартиры, пока «шел бы ты отсюда» с уст соседки Лизки не отвадили его на длительный срок. – Так вот, я здесь. Тебе есть, что сказать мне?

Тяжелая рукоять травмата в ладони даёт ощущение контроля, и пусть он прозрачен и призрачен, а резиновая пуля может его ранить, а может лишь разозлить – плевать. Её причины слишком веские, чтобы рискнуть.

— Прости, – давит Разумовский. Пустые лёгкие выпускают лишь шёпот, Даша читает слоги по губам, а боль его можно потрогать руками, пропустить между пальцев растаявший лёд, гладкий, холодный, от которого немеют ладони и немеет душа.