Книга Ты моя зависимость, страница 32 – Анна Гром

— Неправильный ответ. – Внутри неё тлеют чёрные угли, вспыхивая дрожащим пламенем от лёгких движений воздуха, секунда – и пожар, и пальцы нажмут на спусковой крючок без сожалений. Талый снег и яростный огонь, схватка ровно посередине, где завеса шипящего тумана нависает пороховым дымом фронта, через который они друг друга не видят. Даша слишком его ненавидит, но Кир ненавидит себя ещё больше.

— Ударь меня, ― слышится куда-то в затылок, Даша замирает, согнувшись над полом, отпускает ровную стопочку бумаг, позволяя ей веером лечь на холодном мраморной полу. Она не понимает его, не слышит, лишь смотрит неотрывно в топкую, тусклую лазурь, чуть прикрытую пушистыми, слишком длинными ресницами. В этих глазах ей когда-то хотелось тонуть, а теперь хочется топить. Топить, держа его под водой за шею, пока не захлебнётся, пока последние предсмертные конвульсии не перестанут сотрясать тело…

— Что?

— Ты ведь хочешь этого, ― Разумовский отступает на шаг, приподнимает край футболки, звенит пряжкой на ремне. У Даша нутро сворачивается в болезненный узел, движения его слишком знакомы, слишком зудящий страх вызывают, она вздрагивает, когда полоска выделанной кожи хлёстко выскальзывает с пояса его джинс.

Похоже на дурной сон, на наркотический приход или бред сумасшедшего, он тянет ей руку, и Даша ремень принимает, крепко сжимает его в ладони до хруста костяшек. Хочется назвать его долбанутым и свалить от греха на улицу, где маятник толпы вызывает обманчивое чувство не-одиночества, но она стоит, не двигаясь, и страха нет, будто она в кулаке держит свою власть.

Разумовский, не глядя куда, бросает майку и медленно опускается на колени, смотрит в пол и дышит тяжело, ждёт боли. На безупречном теле ходят от напряжения мускулы, на эту склоненную статую античной эпохи хочется любоваться, пока в глазах не станет щипать от его ослепительной красоты. Но Даша сгорает, плавится от внутренней злобы, от жажды причинять и наносить, легкие выкраивает огонь бешеной ярости, будто его сыворотка впиталась в неё в ту ночь, вместе с его семенем, слюной и потом. Она размахивается и бьёт со всей силы, чтобы оставить на безупречной коже вспыхнувший бордовым след.

— Чёртов психопат!

Ей хватило одного удара. Одного удара, чтобы выдрать из глотки всю свою злобу вместе со слезами, стянувшими горло липкими щупальцами. Одного удара, чтобы рассечь хлыстом сгустившийся воздух, ощутить, как ремень плетью проходится по мягкой коже, услышать придушенный стон, слетевший с его поджатых, искусанных губ. Одного удара, чтобы понять – с неё довольно.

— Я – не ты. – Ремень, звеня пряжкой, отлетает в угол, к груде перебитого Разумовским фарфора и стекла, выстилается змеёй на остатках чьей-то обеспеченной жизни. – Я – не ты!

Повторяет она, срывая голос, бросается прочь из комнаты, кидается в толпу, словно в ледяную воду, чтобы потеряться, запутаться, забыться. Она должна была выстегать его до крови, выместить на послушном теле всю свою боль, страх и ненависть, должна была! Поперёк груди пережимаются тугие ремни, лишая кислорода, заставляя тормозить у обочины, едва не качнувшись с тротуара на ближайший капот – она не хочет делать ему больно, чтоб тебя!

Она. Не хочет.

Бешеный град уличных звуков вонзается в неё пулями, заставляя переть против толпы, втискивать худое тело в редкие бреши почти однородной массы прохожих. До отупения обычный день для пары миллионов простых горожан, и только ей здесь не место. Она, как вирус, вгрызается в безликую массу лейкоцитов, которые давят её количеством до полного уничтожения, гонят человеческим потоком по артериям-улицам, чтобы выплюнуть в грязной клоаке дворов, пропахших мочой и нечистотами.