Книга Гектор, страница 33 – Ольга Дашкова

Он ответил, но не сразу, через секунду, в которую он просто принимал решение, потом его руки поднялись, одна легла на мою талию, другая на затылок, и поцелуй стал другим. Глубже, медленнее, с той же точностью, с которой он делал все, как будто знал, что именно нужно, в каком темпе, с каким давлением.

Я думала: вот оно. Вот то самое.

Он поднялся, не отрывая меня от себя, просто встал, и теперь мы стояли вплотную, и я чувствовала его целиком. Тепло, твердость, дыхание, которое изменилось так же, как мое. Его рука у меня на затылке сжалась чуть сильнее, словно удерживал, словно не хотел, чтобы я снова отстранилась на один шаг.

Я не отстранилась.

Потом была узкая кровать, одна из двух, неважно которая. И темнота, и лес за окном, и все остальное перестало существовать так полно и так окончательно, что я удивилась сама себе, что могувот так, что умею еще.

Семь лет я была только головой. Только расчетом, только схемой, только следующим шагом. Тело было просто транспортом, который перевозил голову из точки в точку. Я забыла, что оно умеет другое.

Он напомнил.

Не торопился, это было первым, что я почувствовала и что выбило меня из любого подобия контроля. Он не торопился, словно у нас не было пяти дней, и Данна, и Верховского, которые ждут.

Словно было только это: темнота, и его руки, которые двигались с той же точностью, с которой он делал все, находили именно то место, именно с тем давлением, после которого голова переставала работать совсем.

Я не думала ни о чем.

Впервые за семь лет — ни о чем. Ни о схеме, ни о Лотте, ни о трех именах. Только темнота, и его дыхание у моего виска, и собственное сердце, которое я слышала так громко, как не слышала со времен, которые почти не помню.

Было хорошо — это слишком простое слово для того, что было, но другого точного я не нашла. Ярко. Как бывает, когда долго живешь при плохом освещении, и вдруг включают настоящий свет, и становится почти больно, и не можешь отвести взгляд.

В конце я лежала и молчала, и он лежал рядом и молчал, и это молчание было самым правильным из всех наших молчаний — которых было уже много, разных. Это было без тяжести. Просто тихо.

Надо было сказать что-то, умные слова, правильные, те, которые расставляют все по местам. Это не меняет план, это разовое, это потому что условия, и стресс, и слишком давно. Не сказала ничего.

Потому что все это было бы неточным, а я привыкла к точности.

Он поднял руку, убрал волосы с моего лица, так же, как утром на крыльце, аккуратно, без спешки, я закрыла глаза. Герман. Имя, которое он не давал никому и которое дал мне утром на сыром крыльце, в пять утра.

За это я была ему благодарна — за имя, и за темноту, и за то, что не торопился, и за то, что сейчас молчит именно так, без требований и без выводов. За то, что он просто рядом.

*Гектор*

Я проснулся раньше Норы.

Лежал и не двигался. Привычка, сначала слушаешь, потом двигаешься. Лес за окном, серый свет, раннее утро. Все то же, что вчера и позавчера, ничего не изменилось снаружи.

Внутри изменилось.

Нора спала рядом, ее дыхание, ровное и теплое, у моего плеча. Я смотрел в потолок и думал о том, что последний раз вот так, чтобы не хотелось вставать, чтобы было что-то, что держит горизонтально сильнее, чем внутренние часы, я не помню когда.