Книга Месть ниоткуда, страница 126 – Михаил Михайлович Попов

Местная старушка, вся в черном, с очень бледным и морщинистым лицом, смотрела на меня с непонятным выражением, держа веник наперевес. Знал я этих церковных старушек, сейчас она меня…

— Да не убивайся ты, — сказала она.

Оказалось, что Андрея Критского еще будут читать один раз, во время великого поста.

Я виновато кивнул и пошел к выходу.

Вышел из церкви, разумеется, понурившись. В тупой сосредоточенности, которую стыдно называть задумчивостью, добрел до ограды. Вспомнил, что, уходя, не перекрестился. Вернуться? Нужно ли церкви это от такого, как я? Но вернулся. Перебарывая острейшее чувство неловкости, осенил себя крестом.

Так. Куда теперь? Если я не нужен здесь, то где я мог быть нужен…

* * *

Он сидел на подоконнике и грыз семечки. Я сразу понял, что он ко мне. Вернее, за мной. На площадку выходили двери четырех квартир, но я знал — надеяться мне не на что. Мне было все равно, до того плохо.

— Можно, я хотя бы приму душ?

Он дружелюбно, но отрицательно покачал головой:

— Мы спешим. — И спрыгнул с подоконника.

Я достал телефон и набрал номер Марченко. Он долго не откликался. Наконец я услышал слабый, совсем не командирский голос.

— В чем дело? — поинтересовался я весьма недовольным тоном. Почтения к больному заслуженной чахоткой подполковнику я уже давно не испытывал, только немного жалости.

— Что тебе от меня нужно? — задал подполковник мне неожиданный встречный вопрос почти плачущим голосом.

— Это я хотел у тебя спросить. Ты, я вижу, болеешь, а я не врач. Для чего я тебе нужен, подполковник?

Он несколько раз страшно, с клекотом кашлянул. Выдавил:

— Оставь меня в покое.

Так.

Любитель семечек наблюдал за мной с любопытством, даже перестал работать челюстями. У него был приказ, но, возможно, он сейчас будет откорректирован.

— Я сейчас дам трубку твоему сержанту, скажи ему, что все отменяется. И я иду спать.

— Я не сержант, — сказал «парень».

Трубку он взял, лишь на мгновение поднеся ее к уху, дернул носом и вернул мне.

— Меня послал генерал Пятиплахов. С вами нет связи, пришлось ехать, — прояснил он ситуацию.

Через двадцать минут я сидел на заднем сиденье в салоне «Ауди-Эпика» и мы мчались на восток столицы, умеренно, но постоянно нарушая правила дорожного движения.

Пятиплахов поискал дверцу мини-бара в переднем кресле, но не нашел. От него шел легкий, почти неуловимый, заглаженный дорогим парфюмом и полосканиями запах перегара. Не было никаких сомнений — солидный сотрудник органов в запое, пока еще, кажется, контролируемом.

Он не стал меня томить и сразу объяснил, куда и зачем меня тащит. Предложил хлебнуть из его заветной серебряной фляжки и сказал:

— Извини за вчерашнее, сорвался. У меня неприятности. Но ты-то при чем, правильно? Не будешь? А я — будешь.

Мы мощно вписались в поворот, в который не имели права вписываться. Москва уже облилась мелкими и длинными электрическими огнями и зазывала горящими надписями, дневная серость и бледность остались прошедшему дню. Мы вырывались из расцветающего города по Щёлковскому шоссе. Сразу за автовокзалом мелькнула трехцветная надпись: «Бильярд — Старик Хоттабыч». Я подмигнул ей как старому другу. Если конца света все же не будет, пойду опять в «Зоил», кабинет мне Петрович вернул. Но тут же от этой игривой мысли меня затошнило. Как будто я нарушил какое-то неизвестное мне правило. Разом всплыли все страхи и ощущение безумия, в котором я непонятно почему обязан участвовать.