Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 552 – Диана Гэблдон

— Ты думала, герцог так расстроится, узнав правду, — вернее, впадет в такую ярость, — что схватит вас с Тревором… кхм… за уши и вышвырнет на улицу? Иначе говоря, велит убираться к дьяволу вместе с Беном. Полагаю, дядя Хэл может даже лишить его наследства — в конце концов, у него есть и другие сыновья.

Амаранта кивнула, плотно сжав губы.

— С другой стороны, — продолжал Уильям не без сочувствия, — будь ты вдовой Бена, герцог наверняка принял бы тебя с распростертыми объятиями.

— И открытым кошельком, — пробормотал лорд Джон, уткнув нос в бокал.

Девушка вскинула голову и посмотрела на него внезапно потемневшими глазами.

— Вы когда-нибудь голодали, милорд? — гневно выпалила она. — Я — да. Поэтому готова на что угодно, лишь бы уберечь сына от подобной участи. Даже если придется торговать своим телом.

Вскочив на ноги, виконтесса повернулась и метко швырнула бокал в очаг. А затем вышла из комнаты, оставив за спиной синие всполохи пламени.

Саванна

Готово. Брианна стояла в мягком предвечернем свете и не спеша мыла кисти, прощаясь с работой. Было так странно расставаться с тем, что жило в ней долгие месяцы, и поочередно отцеплять незримые щупальца, опутавшие мозг, сердце и руки.

Люди, никогда не писавшие книг и картин и не строившие домов — или церквей, мысленно добавила она с улыбкой, — порой сравнивают этот процесс с деторождением. Конечно, здесь можно провести некие метафорические параллели, особенно если вспомнить о смешанном чувстве облегчения и восторга, которое испытываешь в конце. Однако для Бри — которой не раз приходилось и рисовать, и строить… и рожать — разница была огромной. Завершив работу, ты получаешь законченное произведение… чего нельзя сказать о ребенке.

— Ну вот. Теперь вы все здесь, — сказала она с чувством глубокого удовлетворения, наставив рукоять влажной кисти на четыре приставленных к стене портрета. — Прямо передо мной. Готовые. И никуда не сбежите. — Она рассмеялась, уловив в собственных словах отцовские интонации.

В это время ее более подвижные творения с визгом носились по саду; вскоре они примчатся, требуя, чтобы их накормили, умыли, переодели, утешили, выслушали, снова накормили, почитали им книжку, раздели и, наконец, затолкали в кровать, где они (даст Бог!) останутся на долгие-долгие часы.

При мысли о Роджере в груди у нее потеплело. Муж вернулся после сражения мрачный, опустошенный и… изменившийся. Это не были кардинальные перемены. Скорее кристаллизация тех процессов, которые давно уже происходили в его душе. Он почти ничего не говорил — рассказал только, почему не уехал до начала сражения и что произошло потом. Несмотря на пережитое потрясение (такое любого бы потрясло!), Роджер лишь укрепился в своей решимости. От него будто исходил странный приглушенный свет, казавшийся иногда почти видимым.

— Энкаустика^[291], — произнесла она вслух и, прищурившись, застыла напротив портретов, глядя куда-то сквозь них. Пальцы непроизвольно взяли на изготовку недомытую кисть. — Не сейчас, — сказала им Брианна и убрала кисть в этюдник. Она явственно представила новый портрет мужа. Это будет картина в технике «энкаустика», когда художник рисует горячим воском, в который добавлены красящие пигменты. Изображение получается ярким, в то же время в нем чувствуется необычная мягкость и глубина. Бри никогда не пробовала рисовать в подобном стиле, но ей почему-то казалось, что именно энкаустика сможет передать внутренний свет Роджера.