Книга Дыхание снега и пепла, страница 526 – Диана Гэблдон

— Это не дух, — заверила она его. — Но что, ради всего святого, ты думал?

— Я думал о Боге, — сказал он, снова ее удивляя. Йен облизнул губы, не зная, как продолжить.

— Йекса, ребенок. Ее похоронили некрещеной, — сказал он. — Я не мог окрестить ее. А может, мог — ведь допускается делать это самостоятельно, если рядом нет священника. Но мне не хватило смелости попытаться. Я… Я так и не увидел ее. Они уже завернули ее… Им бы не понравилось, если бы я попытался… — Его голос стал тише и умолк.

— Йекса, — повторила она мягко. — Так назвали твою дочь?

Он покачал головой, скривив губы в горькой усмешке.

— Это значит «малышка». Кайенкехака не дают имени ребенку сразу после рождения… Только позже, если… — Его голос оборвался, и он прочистил горло. — Если он выживает. Им не придет в голову давать имя нерожденному ребенку.

— Но ты дал? — спросила она мягко.

Он поднял голову и протяжно, влажно вздохнул, и в этом звуке было что-то от повязок, которые снимают со свежей раны.

— Изабель, — сказал он, и она поняла, что это был первый и, должно быть, последний раз, когда он произнес это имя вслух. — Если бы это оказался мальчик, я назвал бы его Джейми. — Он посмотрел на Бри с тенью улыбки. — Но все это только в моей голове.

Йен сделал вдох, а потом выдохнул весь воздух, какой в нем был; он ссутулил плечи и зарылся лицом в колени.

— И вот что я думал, — сказал он через мгновение, жестко контролируя звучание своего голоса. — Случилось ли это из-за меня?

— Йен! Ты имеешь в виду то, что ребенок умер? Как ты мог стать причиной?

— Я ушел, — сказал он просто, выпрямляясь. — Отвернулся. Перестал быть христианином, перестал быть шотландцем. Они отвели меня к реке и скребли мою кожу песком, чтобы он забрал белую кровь. Они дали мне новое имя — Оквахокенха — и сказали, что теперь я могавк. Но я не был могавком, не по-настоящему.

Он снова глубоко вздохнул, и она положила руку ему на спину, ощущая бугорки позвонков сквозь кожу рубахи. Она подумала, что он явно недоедал.

— Но и тем, кем я был раньше, я уже не был, — продолжил он ровно. — Я пытался быть тем, кого они во мне видели, понимаешь? Я перестал молиться Господу, Пресвятой Богородице или Святой Невесте. Я слушал то, о чем рассказывала мне Эмили, — она рассказывала о богах, о духах, которые живут в деревьях, и разном другом. И когда я ходил в жаркий дом с мужчинами или сидел у очага и слушал истории… Они казались мне такими же правдивыми, как когда-то истории о Христе и всех святых.

Он повернул голову и внезапно посмотрел на нее, и в его взгляде смешались потерянность и вызов.

— Я — Господь Бог твой, — сказал он. — И не должно быть у тебя других богов, кроме Меня. Но у меня были, разве нет? А это смертный грех, так ведь?

Ей хотелось сказать, что нет, конечно, нет. Или слабо аргументировать тем, что она не священник и не может судить. Но ни то ни другое не подходило: он не искал жалости или утешения, а попытка избежать ответа сослужила бы им обоим плохую службу.

Она глубоко вдохнула и выдохнула. Прошло много лет с тех пор, как ее учили Балтиморскому Катехизису, но такое не забывается.

— Условия смертного греха таковы, — начала она, наизусть цитируя слова. — Во‑первых, поступок должен быть очевидно неверным. Во‑вторых, ты должен знать, что он неверный. И, в‑третьих, он должен быть совершен по доброй воле.