Книга Четырнадцать дней непогоды, страница 95 – Дарья Дядькова

Достав из шкатулки, стоящей на каминной полке, небольшой ключ и отперев один из ящиков секретера, Евдокия достала запечатанный конверт, давно дожидавшийся отправки – с отъездом Лизы ей некому было доверять передачи писем. Остальные служанки Мурановых неприязненно относились к ней и могли рассказать Павлу, а посылать кого-то из своих людей Евдокия опасалась – дворовым Ланских, как соседям, все они были хорошо знакомы. Поэтому неожиданная возможность передать это письмо так обрадовала ее.

«Отдашь князю Одоевскому лично», – произнесла она. И тут взгляд ее упал на лежащий на столе листок с профилем и стихотворением. Немного подумав. Евдокия обернула его вокруг конверта и, торопливо подписав карандашом: «Пятого, на рассвете, у Петропавловки», подала Ефиму. «Только, будь добр, чтобы никто не увидел, – произнесла она, – и, как передашь, сюда возвратись». – «Будет исполнено», – выходя, произнес Ефим, и его твердый голос странно отдался в Евдокии какой-то не вполне осознанной уверенностью, что как это, так и все, на что она надеется, непременно будет исполнено.

* * *

Одоевский неохотно спускался вниз по лестнице. Он почти закончил переписывать «Пиранези» для «Северных цветов» – уже завтра следовало отправить рукопись Пушкину или Плетневу, и во второй раз за это утро его отвлекают. Наверняка, вновь по какому-нибудь нестоящему делу.

Почувствовав холодное дуновение из сеней, он поплотнее запахнулся в халат и вышел навстречу Ефиму. «Письмо вам, ваше сиятельство», – сходу произнес тот и протянул Одоевскому конверт. Почти не взглянув на него, Владимир понял, от кого он. «Спасибо, спасибо тебе большое!» – говорил он, пряча руки, которые затрепетали, словно почувствовав родной почерк. В карманах зазвенело. Не глядя, Одоевский пересыпал все их содержимое в руку Ефима. Затем пожал ее и, еще раз поблагодарив недоумевающего мужичка, сам проводил его до дверей.

* * *

«…Рожденный с обнаженным сердцем поэта, я перечувствовал все, чем страждут несчастные, лишенные обиталища, пораженные ужасам природы…»¹⁶

— Владимир Федорович, вас Ольга Степановна к себе просят!

Третий раз за сегодняшнее утро прерывают на середине предложения.

Но сейчас Одоевский не чувствовал злости или раздражения, приятная тяжесть нераспечатанного письма словно разливала по всему его существу почти до дрожи сладостное чувство. И в комнату жены он вошел с невольной улыбкою на слегка изменившемся, словно посвежевшем, лице.

«Кто там приходил, Владимир?» – не оборачиваясь, спросила сидевшая перед зеркалом Ольга Степановна. – «Да наши мужики не могут с соседскими разобраться, кому во дворе снег разгребать», – ответил Одоевский, сам удивляясь, как переполняющая его радость изменила даже голос. Эти слова нельзя было назвать ложью – именно по этому поводу сегодня утром его побеспокоили в первый раз. «Ты распорядился об обеде?» – все еще не оборачиваясь, спросила Ольга Степановна. – «Как раз это я сейчас и собирался сделать», – произнес Одоевский и, воспользовавшись моментом, вышел из комнаты. С почти мальчишеской резвостью сбежал он вниз по лестнице. Вошедши на кухню, распорядился о совсем было забытом обеде и поднялся к себе в кабинет. Та он заперся с твердым решением ничего и никому более не отвечать и, дописав последние строки «Пиранези», развернуть, наконец, долгожданное письмо.