Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 72 – Александр Витальиев

Я отставила кружку.

Условия, сказала я. Ты сказал подпишу. Я хочу, чтобы ты записал их своей рукой.

Он молча вытащил из кармана огрызок карандаша и огрызок бересты. Не пошел за бумагой в кабинет, не стал искать чернил. Достал то, что было с собой, потому что знал, что я не дам ему времени передумать.

Я назвала три пункта, и он записал их криво, давя карандаш так, что береста трещала. Зима вместо двух недель. Без руны, без титула, без обряда. Дети остаются детьми. На строчке про руну карандаш замер. Он поднял на меня глаза.

Без руны, повторил он. Совсем.

Совсем, сказала я. Я не твоя пара, не твоя собственность и не буду ею. Я няня, которая работает руками. Если тебе нужна пара, это не ко мне, и мы оба знаем, к кому это ко мне.

Он опустил карандаш.

Ты ревнуешь, сказал он тихо, и я впервые услышала в его голосе что-то кроме приказа. Ты ревнуешь к Ирме.

Я не ревную, сказала я. Я отказываюсь быть заменой. Это разные вещи.

Он отложил бересту и посмотрел на меня долго, как смотрят на дверь, в которую не решаются войти.

Она не замена, сказал он. Она забота о детях.

Чужая забота хуже пустоты, сказала я. Я это знаю. Я это видела в школе каждый день.

Мира подняла голову от доски и посмотрела на меня так, словно я сказала пароль. Лучик на бедре всхлипнул во сне, и его пальцы сжали подол моей рубашки. Марек это увидел. Я это увидела. И мы оба поняли, что минуту назад я выиграла не спор, а дом.

Он подписал бересту, прижал ее ладонью к колену, встал и подал мне. Я взяла двумя пальцами, не за края, потому что на бересте остался его пот. Сложила и убрала в левый карман, рядом с ключами. Ключ от школы, ключ от лечебной, береста с его подписью. Три вещи, и все мои.

Утром я перепишу на чистый лист, сказала я. При свидетелях. Один экземпляр тебе, один мне, один в книгу дома.

Он кивнул и пошел к двери. У порога обернулся.

Таис.

Я подняла глаза.

Спасибо, сказал он.

Это было сказано так тихо, что я не была уверена, что он это произнес вслух. Но Лучик во сне выдохнул и разжал пальцы на моем подоле.

Береста в кармане горела холодом. Не бумагой, а кожей, потому что он писал своей ладонью, и пот остался на сгибе, и я чувствовала его сквозь ткань, пока спускалась в лечебную за свечкой. Лестница скрипела ровно, по-зимнему, и я считала ступеньки, чтобы не считать минуты.

В лечебной пахло сухим пустырником и камнем. Я зажгла свечу, подвинула к себе стопку тетрадей прежней хозяйки, ту, что перетянута тесьмой, и положила бересту рядом. Мне нужно было сверить почерк. Если Лина писала эти строки, я хотела знать, когда именно она узнала про чужого у ворот. И как.

Тетради пахли лавандой и старой кровью. Я пролистала верхнюю до середины, до записи про ночной срыв Лучика, и дальше, пока не наткнулась на страницу, где чернила были темнее, почти черные, как если бы руку держали над пламенем. Я поднесла свечу ниже.

«Сегодня в четыре утра у ворот стоял чужой. Не волк, человек. Духи меда и полыни, женские, не здешние. Мерек не слышит, он привык приказывать своим и не различает чужих за периметром. Я сказала ему. Он ответил, что я выдумываю. Я не выдумываю. Запах стоял до рассвета, потом его сняло ветром. Я завязала узел на левом конце связки пустырника, чтобы завтра проверить, вернется ли. Если вернется, я уведу детей к Таис. У нее школа, и она знает, что такое не кормить чужих за страх.»