Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 71 – Александр Витальиев

Ирма приезжает завтра утром, сказал он. С двумя самками из круга. У них бумага о том, что няня обязана освободить детскую до совета.

Я застегнула саквояж и подняла его с полки одной рукой, не торопясь.

Бумага, сказала я. Под чьей печатью.

Под печатью круга, сказал он.

Я кивнула. Совет и круг это две разные вещи. Совет имеет право решать о детях, круг только советовать. Я выучила их устав, пока меня травили, и это единственное, что мне пригодилось.

Пусть приезжают, сказала я. Я не уступлю детскую без подписи совета. И без твоей подписи под моими условиями.

Какими.

Я назвала три. Первое. Я остаюсь до конца зимы, а не две недели. Второе. Никакой руны, никакого титула, никакого обряда. Третье. Дети остаются детьми, а не инструментом для нового брака.

Он молчал. Я слышала, как в детской капает вода с крыши на медный таз, и Лучик шуршит одеялом, и обе эти вещи были громче, чем его молчание.

Я подпишу, сказал он наконец.

Только тогда, сказала я, когда я положу ручку. Не раньше.

Он кивнул и пошел к лестнице, на полшага впереди меня. На третьей ступеньке обернулся.

Откуда она узнала про след, спросил он. Про чужого у ворот.

Я тоже поднялась на две ступеньки и остановилась ниже его, так что мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Это было неудобно и правильно.

Она была травницей, сказала я. Она вязала пустырник узлом на левом конце. И она читала твой запах каждый день. Она знала, что ты не чувствуешь чужих, потому что ты привык приказывать своим.

Он отвернулся. На его шее поднялась красная полоса, и я поняла, что он не знал этого про себя. Или знал и не хотел, чтобы это говорили вслух.

Я прошла мимо него в детскую. Лучик сидел на кровати, обнимая колени. Мира сидела на полу рядом, рисовала углем на доске новую тень, длинную, с женской фигурой и оторванной рукой. Я посмотрела на рисунок и села рядом с ней.

Что это, спросила я тихо.

Та, которая приедет, сказала Мира, не отрывая угля от доски. Она будет мамой.

Лучик молча положил голову мне на бедро, как котенок, и я не стала его поднимать.

Голова Лучика на моем бедре была теплая и тяжелая, как маленький камень. Я не шевелилась, чтобы не спугнуть вес. Мира шуршала углем, длинная женская тень на доске становилась все отчетливее, и я впервые за утро выдохнула.

Дора поставила у двери поднос с двумя кружками. Одна была подклеенная, моя. Вторая новая, с гербом Севера по ободку, для хозяина дома. Ясно, зачем пришла. Я кивнула ей, и она ушла так же тихо, как вошла, не задержав взгляда на рисунке. Умная женщина. Знает, когда не смотреть.

Я отпила из своей кружки. Чай был сладковатый, с мятой, и я поняла, что Дора положила мяту, а не полынь. Полынь лежала бы в записке, полынь лежала бы на подносе отдельным свертком. Мята это просто чай. Значит, жест. Не совет, не подсказка.

Шаги на лестнице были медленные, волчьи, с тяжелой постановкой стопы. Марек вошел в детскую без стука, как входит тот, кто платит за дом, и остановился у порога. Он взял вторую кружку с подноса, отпил, поморщился.

Сладко, сказал он.

Это Дора, сказала я.

Он сел на лавку у печи, не на пол, не к детям, а на расстоянии вытянутой руки от меня. Лучик поднял голову, посмотрел на отца, снова положил мне на бедро. Марек проследил за этим взглядом, и у него на скулах проступила красная полоса, не злость, а стыд за то, что его сын выбирает няню.