Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 123 – Маргарита Фуаро

— Не знаю. Видела только рукав. Тёмный. Богатый. Не дружинный.

— Сухая рука? — спросила я.

Она покачала головой.

— Руки не видела. Голос слышала.

— Чей?

— Старый. Шелестящий. Сказал: «Беременная кровь опаснее пролитой».

Я сжала пальцы.

Добрыня тихо выругался.

Любомир перестал улыбаться окончательно.

— Рогнеда была беременна, — сказала я.

Варка опустила руку.

— Да.

— Кто знал?

— Она. Я. Может, Добрава, если бы жива была. Ратибор — нет.

— Почему не сказала ему?

Варка резко повернулась ко мне.

— А когда? Когда её вытаскивали из воды синюю? Или когда Ждан сказал, что сердце остановилось от жара? Или когда Велемудр объявил: земля забрала гордую? Или когда Яромира велела мыть тело быстро и молча?

Я не ответила.

— Я хотела, — продолжила она уже тише. — Дура старая, хотела. Взяла рубаху её спрятать. Там следы были. Не только воды. Синяки. Кровь. Трава на вороте. Но ночью ко мне пришли.

— Кто?

— Твердята. Сказал: у банщицы внучка есть. Маленькая. Коса жидкая, кашляет зимой. Сказал, дети часто падают в прорубь.

Варка закрыла глаза.

— Я спрятала рубаху. И молчала.

В её голосе не было оправдания.

Только факт.

Как у Ратибора.

Как у всех в этом доме, кто однажды выбрал молчание, а потом не смог выйти из него без крови.

— Где рубаха? — спросила я.

Варка посмотрела на печь.

— Там же, где черновик.

Она подошла к старой каменке. Присела с трудом. Руками, красными от вечной воды и пара, стала вынимать из нижнего ряда плоский камень.

Добрыня шагнул помочь.

— Не трогай, — рявкнула она.

Он остановился.

— Это женская печь, воевода. Она мужские руки не любит.

Любомир тихо пробормотал:

— У нас теперь даже печи с характером.

Варка поддела камень ножом, крякнула и вынула. За ним открылась узкая тёмная полость. Она засунула туда руку почти по локоть и достала свёрток, обмотанный промасленной тканью.

На ткани были старые пятна.

Не все от воды.

Она положила свёрток на лавку.

— Вот.

Я не сразу развернула.

Почему-то стало страшно.

Не за себя.

За то, что внутри снова окажется женщина, которую никто не спас.

Сначала была рубаха.

Женская, льняная, когда-то белая. Теперь серо-жёлтая от времени. На вороте — бурые пятна. На рукаве — порванная вышивка. У горла ткань растянута, будто за неё хватались.

Я аккуратно разложила её.

— Синяки на теле были где? — спросила я.

Варка не удивилась вопросу.

— На плечах. На предплечьях. Под подбородком. Пальцы.

Я показала на ворот.

— Здесь тоже. Ткань тянули вверх. Могли удерживать за рубаху, пока давили вниз.

Добрыня отвернулся.

Он видел много смертей. Но женская рубаха с чужим горлом иногда страшнее поля боя.

Под рубахой лежал сломанный зубец гребня. Тот самый родич найденного раньше. И маленький плетёный шнурок — детский, с крохотным деревянным волчонком.

— Она сделала его для ребёнка, — сказала Варка.

Голос у неё сорвался.

Впервые.

— Смеялась. Говорила: если родится сын, пусть грызёт волка, а не мать.

Я закрыла глаза на миг.

Рогнеда Буйная.

Гордая. Вспыльчивая. Нелюбимая.

Она хотела дать ребёнку игрушку.

А ей дали воду.

— Дальше, — сказала я.

Варка развернула второй слой ткани.

Береста.

Несколько тонких полосок. Некоторые почерневшие по краям, будто их пытались сжечь. На верхней — знакомый мелкий наклонный почерк.

Огнеслава.

Я узнала его по тем немногим словам, что уже видела.