Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 119 – Маргарита Фуаро

Гридница заговорила сразу.

Не словами — шумом.

Кто-то вскочил. Кто-то ударил ладонью по столу. Женщины у стены зашептали так быстро, будто у каждой во рту рассыпались иглы. Дружинники переглядывались, не зная, куда смотреть: на князя, на волхва, на меня или на отца Климента, который едва держался на ногах.

А Ратибор молчал.

Только это молчание уже не было прежним. Не княжеским. Не тяжёлым, как закрытые ворота.

Это было молчание человека, перед которым наконец открыли дверь, за которой он много лет держал мёртвый крик.

— Не всё, — снова прошептал Климент.

Его голос почти утонул.

Я шагнула к нему.

— Что не всё?

Велемудр ударил посохом об пол.

— Сначала пусть князь ответит за своё слово.

Миронег медленно поднялся.

На лице его была скорбь. Очень правильная, очень чистая скорбь. Такая, которую удобно показывать людям.

— Княже, — сказал он тихо. — Мы не хотели доводить до этого при всех. Но если священник говорит правду…

— Говорит, — сказал Ратибор.

Шум оборвался.

Одним словом он сделал то, чего от него никто не ждал.

Не приказал молчать.

Не назвал Климента лжецом.

Не спрятался за горячку.

Не велел выкинуть волхва из гридницы.

Просто признал.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть.

Ратибор стоял всё ещё прямо, но теперь было видно: не сила держит его на ногах, а вина. Она иногда крепче мышц.

— Я приказал не ломать дверь, — сказал он.

Яромира резко шагнула вперёд.

— Ратибор.

— Мать. Молчи.

Она остановилась, как от удара.

Он не повысил голос. Но в этих двух словах было больше боли, чем в крике.

Ратибор смотрел не на неё.

На меня.

— Огнеслава была в дальнем тереме. Ночью поднялся дым. Она стучала в дверь. Кричала, что нашла имя. Что если дверь откроют не те, она умрёт. Люди испугались. Слуги бегали. Кто-то сказал — ловушка. Кто-то сказал — нельзя ломать дверь женской половины без старшей княгини. Кто-то сказал — если там чужой мужчина, будет война родов.

Он сглотнул.

На виске выступил пот.

Добрыня хотел поддержать его, но Ратибор едва заметно отстранился.

— Я велел ждать Яромиру.

Гридница молчала.

— Когда дверь открыли, она уже не кричала.

Слова легли в зал тяжело.

Я вдруг услышала то, чего не было: стук женских кулаков по доскам. Дым под дверью. Приказы. Беготня. Мужчины, которые считают последствия. Женщина, которая внутри перестаёт ждать.

Я хотела отвернуться.

Не смогла.

Ратибор продолжил:

— Я не убивал её. Но я не открыл дверь.

Миронег склонил голову.

— Княже, ваша честность…

— Не трогай мою честность.

Сухорукий замолчал.

Ратибор наконец повернулся к нему.

— Ты сейчас наденешь на неё скорбь, как чистый плащ. Не надо. Я виноват. Не ты это сказал — я сказал.

Миронег не дрогнул.

— Признание князя меняет всё. Земля не может стоять на человеке, который сам признал, что оставил жену умирать за дверью.

Гридница снова зашумела.

Радомир поднялся рядом с ним.

— Никто не говорит о свержении. Но князю нужен покой. До большого совета власть можно передать ближнему кругу. Временно. Ради Стужи. Ради княжны. Ради самого Ратибора.

Как мягко.

Как заботливо.

Убить власть можно и ласковыми руками.

Я смотрела на Ратибора.

Внутри всё было разбито.

Я помнила, как он выпил чашу за меня. Как назвал Лушу. Как в горячке произнёс моё настоящее имя и не выдал. Как сейчас сам сказал правду, которая могла стоить ему княжеского стола.