Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 112 – Маргарита Фуаро

Лицо её стало белым.

— Что случилось?

Я подняла пузырёк.

— За вашей внучкой пришли.

Яромира медленно перевела взгляд на старую няньку.

— Сивка?

Та рухнула бы на колени, если бы Варка не держала её.

— Княгиня… мне сказали… ради дома…

Яромира подошла к ней.

Очень медленно.

И ударила.

Не сильно, не по-мужски. Открытой ладонью. Но в этой пощёчине было больше ярости, чем в крике.

— Ради дома детей не травят.

Сивка заплакала.

Я смотрела на Яромиру и думала: правда ли?

Этот дом уже травил жён. Скрывал тела. Переписывал смерти. Запирал двери.

Где для Яромиры проходила черта?

Кажется, сейчас я увидела.

Черта была маленькая, босая, дрожащая за ширмой.

Ясна.

Яромира повернулась ко мне.

— Кто?

— Она назвала Радомира.

Яромира застыла.

Имя ударило по ней не меньше, чем по Добрыне.

— Радомир не мог.

— Так всегда говорят про тех, кто входит без стука.

— Он кровь Волчьего дома.

— Тем хуже, если хочет заменить одну кровь другой.

Яромира молчала.

Потом сказала:

— Ратибору нельзя это слышать сейчас.

— Он услышит.

— Он встанет.

— Значит, удержим.

— Ты его не удержишь.

Я посмотрела на неё.

— Тогда впервые в жизни помогите не скрывать, а удержать.

Слова повисли между нами.

Яромира долго смотрела на меня.

Потом повернулась к Добрыне.

— Радомира взять тихо. До князя довести живым. Миронегу не сообщать.

Добрыня кивнул.

— А если Миронег спросит?

Яромира выпрямилась.

— Скажешь, вдовая княгиня занята внучкой.

За ширмой Ясна тихо позвала:

— Матушка Милена?

Я обернулась.

Она стояла босая, в ночной рубашке, держась за руку Малуши. Глаза красные, но сухие. Слишком взрослая девочка.

— Батюшка умрёт?

Я подошла к ней и опустилась на колени.

— Нет.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но я очень упрямая.

Она смотрела на меня долго.

Потом кивнула.

— Тогда хорошо.

Я осторожно обняла её. Сначала не знала, можно ли. Потом Ясна сама прижалась ко мне лбом.

Её маленькое тело дрожало.

И я вдруг поняла: Велемудр был прав в одном.

Если я назову кровь неправильно, умрёт будущее.

Только не земля заберёт ребёнка.

Люди.

Всегда люди.

У двери снова появился Любомир.

— Воевода.

Добрыня повернулся.

— Что?

— Радомира нет в его горнице. Люди говорят, он ушёл к старым воротам. С Миронегом.

Яромира резко вдохнула.

Я встала.

— Они бегут?

Любомир покачал головой.

— Хуже. Они идут в гридницу.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Там уже собирают бояр. Говорят, князь слаб, княжна под дурным знаком, а пятую жену надо судить до полудня.

За окном окончательно рассвело.

И день, который должен был принести свет, принёс суд.

В гридницу меня вели не как княгиню.

Как обвиняемую.

Разница была в расстоянии.

Когда княгиню ведут по двору, люди расступаются с поклоном. Когда обвиняемую — тоже расступаются, но смотрят иначе. Не в глаза. На руки. На подол. На следы крови. На то, не спрятан ли под рукавом нож, трава, проклятие или чужая душа.

Я шла между Добрыней и Любомиром. За нами вели Сивку — старую няньку, которая пыталась отравить Ясну. Её руки были связаны, но шла она сама, мелко переступая, будто всё ещё несла не свою вину, а чужое поручение.

Малуша осталась с Ясной.

Яромира велела запереть детский терем изнутри и поставить Варку у двери.

— Если кто войдёт без моего слова, — сказала Варка, — я ему ковш в глотку забью.