Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 22 – Кристина Юраш

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

И вот теперь я всё-таки подняла глаза.

Зря.

Лучше бы не поднимала. Лучше бы осталась в том безопасном неведении, где можно было сколько угодно притворяться, что ничего не происходит. Что я просто сижу на пуфике, а не нахожусь перед человеком, который держит в руках остатки моей жизни.

Потому что его лицо было совершенно спокойным.

Ни гнева. Ни отвращения. Ни жалости. Ни того голодного интереса, с которым гости в соборе разглядывали моё мокрое платье, представляя, как завтра будут рассказывать о позоре этих “лавошников”.

Только холодное, внимательное выражение человека, который складывает факты в правильном порядке. Который видит следствие и спокойно, без эмоций, вычисляет причину.

И почему-то именно это спокойствие ударило по мне сильнее всего. Сильнее пощёчин. Сильнее смеха зала. Сильнее предательства Элерса.

Я ждала, что он передумает. Скажет: «Простите, я ошибся. Я передумал».

Ведь сегодня жених уже ошибся сестрами. Почему бы второму жениху не ошибиться и невестой? Почему бы ему не увидеть во мне то, что видели все остальные: испорченный товар, проблему, позор?

Герцог сделал ещё шаг.

Теперь он стоял совсем близко. Настолько близко, что я почувствовала запах его одежды. Не духов. Не цветов. Ничего сладкого, ничего приторного, чем пахли все мужчины в этом доме, подражая новой моде.

От него пахло холодным воздухом, дорогой тканью и чем-то горьким и пряным. Запахом старого дерева, железа и зимней ночи. Запахом чего-то настоящего.

— Леди Ирьяна, — произнёс он.

От собственного имени у меня дрогнули пальцы.

Не «девочка». Не «доченька». Не «бедняжка». Не «истеричка». Не «мерзавка».

Леди Ирьяна.

Так, словно всё ещё помнил, кто я. Так, словно волосы, платье, кровь, пощёчины и чужие взгляды не смогли стереть меня до конца. Так, словно я всё ещё была человеком, а не вещью, которую можно выбросить или заменить.

— Что произошло в этой комнате?

Я смотрела на него. А потом почему-то — на родителей.

Мать застыла у стены, прижав окровавленную руку к груди. Кровь уже подсохла, превратившись в тёмную корку, но она всё равно держала ладонь так, словно рана была свежей.

Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.

Я могла рассказать.

И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.

Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.

Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.

Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать — матерью. Не сделает меня снова целой.

И герцог всё равно всё понял.

Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.