Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 112 – Кристина Юраш

Я не спросил что.

Не смог.

Не понадобилось.

Я понял.

Дверь кабинета. Прикрытая неплотно. Её смех — мягкий, бархатистый, тот, который я узнал бы из тысячи голосов. Мои слова. Её слова. Всё то, что я так старательно прятал от жены, от самого себя, от памяти.

— Ирьяна…

— Нет.

Она покачала головой. Движение было коротким, резким.

— Не надо. Я больше не хочу ничего выдумывать за вас.

Эти слова оказались хуже обвинения.

Потому что я вдруг понял: всё это время она действительно выдумывала.

Объяснения. Оправдания. Надежду.

Там, где я давал ей молчание, она сама достраивала милость. Там, где я давал ей осторожность, она видела уважение. Там, где я держал дистанцию — из трусости, из вины, из неспособности признаться даже себе, что происходит, — она пыталась увидеть благородство.

А я позволял.

Я стоял перед ней и впервые видел не только её боль. Я видел свою трусость. Видел её ясно, как вижу пламя свечи в тёмной комнате — каждое колебание, каждую тень.

— Помните… Вы сказали, что мне идёт голубой цвет?

Я сжал пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Боль отвлекала.

Голубой.

Проклятый голубой.

До этой минуты я не думал о нём так. Я видел оттенок, который подчёркивал её глаза — серо-зелёные, с тёмной каймой, как у горного озера перед грозой. Я видел ткань, лёгкую, холодную, красивую. Я видел, как она стояла передо мной в своём кабинете, смущённая, почти счастливая, с этой новой, непривычной причёской, и пыталась понять — правда ли понравилась мне.

А теперь видел другое.

Её сестру.

Миранду в голубом. Миранду, стоявшую у алтаря в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет её глаз. Миранду, ради которой я когда-то собирался просить её руки. Миранду, чью тень я сам, своими руками, невольно привёл в комнату жены.

— Я тогда была такой счастливой… — сказала Ирьяна. — Мне казалось… вы действительно смотрите на меня.

Я смотрел.

Боги, я ведь смотрел. Я смотрел так, как не смотрел ни на кого за последние годы. Я смотрел на то, как она морщит нос, когда считает цифры в моих отчётах. На то, как она упрямо поднимает подбородок, когда боится. На то, как она смеётся — тихо, почти против воли, когда думает, что никто не слышит. Я смотрел и не понимал, когда именно это началось. Когда именно она перестала быть заменой. Когда именно стала — собой.

Но теперь не имело значения, что именно я видел тогда. Имело значение только то, что она видела сейчас.

Предательство.

В каждом подарке. В каждом комплименте. В каждой моей осторожности.

Она подошла к зеркалу и начала вытаскивать жемчужные шпильки из волос. Одну. Вторую. Третью. Движения были медленными, почти ритуальными, как у человека, который разбирает собственную жизнь по частям и складывает её на стол.

Жемчуг глухо стучал по дереву.

— Вы сказали, что жемчуг мне удивительно идёт. Я ведь потом полчаса любовалась собой. Мне так хотелось… понравиться вам.

Что-то внутри меня сжалось. Больно. Почти физически. Как будто кто-то сжал моё сердце в кулаке — не грубо, не жестоко, а просто крепко, чтобы я почувствовал, как оно бьётся.

Я хотел сказать, что она понравилась. Именно она. Своей гордостью. Умением держаться. Тем, как смотрела прямо, даже когда боялась. Тем, как старалась не просить того, чего ей хотелось. Тем, как не умела быть слабой даже наедине с собой. Тем, как она проверяла мои счета лучше, чем это делали мои управляющие — быстро, точно, с этим странным, почти музыкальным напевом, который она мурлыкала, когда погружалась в цифры.