Книга Мой ласковый зверь, страница 48 – Юлия Мош

Мне принесли одежду. Я кое-как натянул джинсы, каждая нитка которых казалась наждачной бумагой по израненному телу. Куртку. Каждый шов, каждое движение причиняли адскую, невыносимую боль, но я игнорировал её. Глаза горели, в голове был только один образ, одно имя, один запах. Лиза. Сейчас главное — найти её. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Я пойду за ней на край света. И даже дальше. Я не мог думать ни о чём, кроме неё., не мог анализировать свои действия и их последствия. Я рвался вперёд, туда, где она страдала одна.

Лиза

Я снова бежала. Не просто бежала, я неслась, словно загнанный зверь, спасающийся от охотников, по незнакомым, чужим улицам, переулкам, словно лабиринт, не разбирая дороги. Мои легкие горели от рваного, холодного воздуха, который обжигал горло, каждый вдох был мукой, каждый выдох надрывным, сдавленным стоном. Слезы, горячие и горькие, заливали лицо, смешиваясь с прохладными каплями моросящего осеннего дождя, который, казалось, специально сговорился с небесами, чтобы усилить моё отчаяние, хлеща по лицу, по волосам. Но я не чувствовала холода, ни боли в босых ногах, которые били по жесткой, грубой поверхности асфальта, обдирая кожу. Свою обувь я потеряла, когда падала. Я не замечала ничего, кроме слепой, первобытной паники, которая гнала меня прочь. Я не знала, куда бегу. Просто бежала. Бежала от неё.

От Виктории. От Игоря. От Глеба. От правды, которая жгла изнутри, словно раскалённый уголь. Конечно, он любит её. Викторию. Как он мог любить меня? Она — идеал. Красивая, сильная, уверенная. Из его мира. Из его породы. С её сталью в глазах, с её идеально уложенными волосами, пахнущими дорогими духами, с её безупречными манерами, с её властью. Всё, чего я была лишена. А я? Я никто. Ничтожество. Серая мышь, которая случайно, по жестокой, нелепой, космической ошибке судьбы, оказалась рядом с таким, как он. Как я вообще могла думать, что достойна его? Что он может выбрать меня? Меня, с моими страхами, с моими комплексами, с моей никчемной жизнью. Что я могу ему дать?

Фотография, простая, но такая смертоносная, жгла мой разум, словно раскалённое клеймо, выжигая остатки надежды. Он всегда возвращается к ней, потому что она — это его мир. Его продолжение. А я... я лишь временное пристанище. Проходной двор.

Я снова споткнулась. О какой-то невидимый бугорок на треснувшем асфальте, о край собственного отчаяния, о невидимые нити, связывающие меня с Глебом. Упала. Сильно. Больно. Колени, локти, ладони — все ободрано, из ран сочилась кровь. Я лежала, распластавшись на грязном бетоне, не в силах пошевелиться, не в силах подняться. Тело ныло. каждая мышца пульсировала болью, но душевная боль была во сто крат сильнее. Вокруг меня раннее утро, но небо было тяжёлым, свинцовым, словно предвещая беду, обволакивая меня своей холодной, безразличной пеленой. Одинокие прохожие, торопящиеся на работу, уткнувшиеся в свои телефоны, или просто спешащие укрыться от наступающей темноты и осенней хмари, обходили меня стороной, бросая брезгливые, осуждающие, торопливые взгляды. Никому нет дела до очередной пьяной бомжихи, валяющейся на улице. Так они, наверное, и думали. И они были правы. Я была никем.

Вот ты где, моя дорогая Лизонька. Уже совсем отчаялась, я вижу. — Услышала я голос над собой. Голос, полный надменности и ехидства, словно шелковая нить, обёрнутая вокруг смертельно острого шипа розы. В нём звенело торжество.