Книга Мой ласковый зверь, страница 46 – Юлия Мош

инстинкты. А любит он меня. Всегда любил. Всегда будет любить. Неправда! — я попятилась, словно от удара.

Правда. — Она достала свой телефон, тонкий, дорогой, и ткнула мне в лицо. — Смотри. На экране было фото. Глеб. И Виктория. Они целуются. Страстно. Его руки обвивают её талию. Она улыбается. И подпись. Датировано... вчера. Вчера, когда он был на задании. Мир поплыл. Не может быть. Это подделка. Должна быть подделка! Фотошоп! Мой разум отчаянно цеплялся за любую возможность сохранить этот хрупкий мир, который я только начала строить. Видишь? — Виктория убрала телефон, её лицо было торжествующим. — Он всегда возвращается ко мне. Потому что я это его настоящая жизнь. А ты... ты просто развлечение. Жалкая, никчемная серая мышь, которая никому не нужна. Что-то внутри меня сломалось. Хрустнуло, словно тонкий лед под тяжестью. Все то, что я старательно собирала последний месяц. Уверенность, надежда, вера в то, что я могу быть кому-то нужна, что я не просто фон, а главный герой своей жизни. Все рассыпалось в прах. В её ядовитых словах была такая сила, такая правда, которую я так боялась услышать.

— Лиза! — Услышала я крик Игоря. Он бежал ко мне, его лицо было искажено ужасом. — Не слушай её! Это ложь! Чистая ложь!

Но я уже не слышала. Не видела. Не чувствовала. Развернулась и побежала. Куда — не знаю. Просто прочь. От Виктории, от Игоря, от этой боли в груди, от этого предательства, которое было хуже смерти. Мои ноги несли меня вперед, едва касаясь земли. Я бежала, не разбирая дороги, слезы застилали глаза. Городские улицы, полные людей и машин, превратились в размытые пятна. Я не замечала ничего, кроме своего собственного горя, своей боли. Удар. Боль. Я упала. Поднялась. Снова бежала. Я оказалась в каком-то парке. Упала на траву, сжалась в комок. Холод. Пустота. Меня обманули. Я позволила себе поверить. Позволила себе полюбить.

Глеб

Я резко проснулся. Не от шума, не от боли, а от пустоты рядом. Я буквально подскочил на месте, скорчившись от боли и тут же упав обратно на кровать, от понимания того, что с ней что-то случилось. Её не было. Её тепла, её запаха, её нежного, такого привычного дыхания. Чувство потери ударило сильнее любого серебряного клинка. В следующее мгновение мой мозг, еще не осознавший реальность, был пронзен звонком телефона, который продолжал вибрировать на тумбочке, словно бешеное сердце. Резкий, чужеродный звук взорвал тишину утра, наполнив её тревогой. Мой зверь внутри, едва успевший притихнуть после последей нашей ночи, тут же насторожился, ощерился, чувствуя надвигающуюся угрозу. А потом я увидел его. Кирилла. Он стоял у кровати, его лицо было мрачным, словно грозовая туча, а его взгляд, обычно такой уверенный, сейчас был полон неприкрытой, смертельной тревоги.

Что? прохрипел я, голос был осипшим, хриплым, каждое слово отдавалось болью в горле и в только-только затягивающейся ране. Я чувствовал кровь на языке.

— Лиза сбежала, Альфа. — выпалил он, и эти два слова, словно раскаленным клеймом, выжгли мою душу. Рухнули на меня, словно удар молнии в самое сердце. Зверь внутри взревел, и этот рык был неистовым, раздирающим. Я рывком сел, игнорируя дикую, невыносимую, пронзительную боль, что вспыхнула в боку. От этого резкого движения потемнело в глазах, голова закружилась, словно меня бросили в бурный водоворот, и я почувствовал металлический привкус крови во рту. Но мне было плевать. Моё тело, только что залечивающее смертельные, ужасные раны, было ничто по сравнению с этой новостью. Зверь внутри овался на свободу, его мех на загривке встал дыбом, а в глазах, я чувствовал, загорался кровавый огонь. Он кричал. Моя пара! Моя! — Что значит сбежала?! Где, черт возьми. Игорь?! Я же приказал ему глаз с неё не спускать! — зарычал я. и этот рык был такой силы, такой ярости, что, кажется, сотряс весь дом, и даже стекла в окнах задрожали. Я слышал, как едва затянувшиеся швы в боку натянулись до предела, как едва сросшиеся ткани вновь, со стоном, начали рваться, но мне было плевать. Мне было невыносимо больно, но душевная боль была сильнее физической. Это была мучительная агония.