Книга Пламя Парижа, страница 42 – Алексей Фирсов

Я замерла на секунду, переваривая услышанное, а затем медленно, с наслаждением перевела дух.

Невидимая, тяжелая скала, давившая на мои плечи последние несколько месяцев, с грохотом свалилась вниз. Постоянное, навязчивое внимание Лафайета, его патрули под нашими окнами, его масляные взгляды и двусмысленные намеки — всё это держало меня в состоянии непрерывной, изматывающей боевой готовности. Мы с мужем постоянно ждали от него подвоха или открытой агрессии уязвленного самолюбия.

А ларчик, оказывается, открывался просто. Ветреный, тщеславный «герой двух миров» просто нашел себе новую, более сговорчивую игрушку в лице бывшей графини, которая, очевидно, была не прочь променять свои потерянные привилегии на покровительство самого могущественного человека в новом Париже.

Я вспомнила, что в последние пару недель синие мундиры гвардейцев действительно стали появляться у наших ворот гораздо реже.

«Так вот куда запропастился этот напыщенный коротышка», — с мстительным облегчением и едкой иронией подумала я.

Пусть историки называют его высоким и статным героем Америки, но в моих глазах, после всего пережитого нами, он был именно моральным коротышкой — мелким, самовлюбленным позером, который играл в революцию, пока настоящие волки уже точили зубы на его глотку.

— Что ж, Люсиль, — я не смогла сдержать легкой, искренней улыбки. — Передай на кухню, чтобы открыли бутылку хорошего вина для прислуги в честь Рождества. Полагаю, мы должны выпить за счастье молодых. Пусть гражданка Вальё владеет вниманием генерала безраздельно. Это лучший подарок, который господин Лафайет мог преподнести нашему дому.

Когда позже днем я спустилась к Василию Петровичу и за чашкой чая пересказала ему эту курьезную новость, старый граф долго, раскатисто смеялся, несмотря на свой кашель.

— Очаровательно, — резюмировал муж, утирая выступившие от смеха слезы. — Оставить осаду неприступной русской крепости ради легкой парижской интрижки. Что ж, Анна, мы можем вычеркнуть маркиза из списка наших насущных проблем. Одной угрозой стало меньше.

За окном кружил холодный снег, но в тот рождественский вечер в нашей гостиной было по-настоящему тепло. Свобода от навязчивого внимания Лафайета стала для нас маленькой, но очень важной победой в этой долгой войне за выживание.

Глава22.Хаос 1790 года.

Тысяча семьсот девяностый год ворвался в нашу жизнь не с грохотом пушек и лязгом гильотин, а с назойливым, непрекращающимся шелестом бумаги. После кровавого лета восемьдесят девятого казалось, что Париж немного успокоился. Но это было затишье внутри бумажной бури: Национальное собрание с одержимостью безумцев штамповало декреты, разрушая старый мир до самого основания.

Для беспечных парижан это был год бесконечных праздников и политических клубов. Для нас с Василием Петровичем — год виртуозного выживания и юридической эквилибристики.

Уже в марте они перекроили карту страны. Старые, исторические провинции с их традициями были стерты одним росчерком пера, и на их месте возникли восемьдесят три унифицированных департамента.

— Гениальная глупость, — констатировал мой муж, просматривая за утренним кофе свежие газеты. — Они думают, что если назовут земли по именам рек и гор, то крестьяне забудут, кто они такие. Но для нас, Анна, это открывает прекрасные возможности. Местные чиновники в новых департаментах сейчас настолько запутаны в инструкциях, что Жозеф из Неаполя через своих агентов сможет беспрепятственно вывезти остатки наших коллекций, пока они разбираются, кто кому подчиняется.