Книга Пламя Парижа, страница 31 – Алексей Фирсов

— Дорогу! Расступись, рвань! — рявкнул с козел Архип, щелкнув кнутом над их головами.

Это было искрой. В ответ в карету полетели комья грязи и камни.

— Бей приспешников австриячки! На фонарь их! — истошно завизжала какая-то женщина.

В следующее мгновение толпа хлынула на нас. Лошади дико заржали, когда кто-то повис на уздцах. Я увидела, как Архип, взревев раненым медведем, встал в полный рост и ударил рукоятью кнута сунувшегося к нему парня, но тут же несколько пар рук вцепились в его суконный кафтан и сбросили нашего могучего камердинера на мостовую. Началась свалка.

Мое сердце превратилось в кусок льда. Мой внутренний житель цивилизованного двадцать первого века мгновенно исчез, уступив место первобытному инстинкту выживания.

Раздался оглушительный звон. Тяжелый булыжник вдребезги разбил стекло дверцы. Осколки дождем брызнули мне на подол пелисса.

В проем просунулась грязная, волосатая рука. Кто-то рванул ручку. Дверца с треском распахнулась, и на меня пахнуло невыносимым, тошнотворным смрадом давно не мытых тел, лука и перегара.

— Вылезай, шлюха! — прорычал мужчина с гнилыми зубами. Он вцепился в мой меховой воротник и с нечеловеческой силой рванул на себя.

Я не стала кричать или цепляться за сиденья. Повинуясь его рывку, я вывалилась из кареты прямо на грязную, ледяную брусчатку, больно ударившись коленями. Толпа мгновенно сомкнулась вокруг меня плотным кольцом.

Это были уже не люди. Это была стая. Их глаза горели животной, бессмысленной ненавистью. Они ненавидели чистоту моей кожи, мех моей накидки, самый запах моего страха.

— Посмотрите на ее кружева! — завизжала женщина в съехавшем чепце, нависая надо мной. Она наклонилась и с омерзительным хрустом разодрала мне лиф платья у ворота. — Мои дети жрут траву, а она носит шелк! Раздеть ее! Посмотрим, какого цвета кровь у этих аристократов!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в мои волосы, вырывая шпильки. Другая рука сорвала с моего уха золотую серьгу — я почувствовала острую, жгучую боль и теплую струйку крови, побежавшую по шее. Вокруг стоял оглушительный гвалт: смех, проклятия, угрозы. Кто-то ударил меня ногой по бедру.

«Сейчас меня разорвут на куски. Или пустят по кругу, а потом забьют камнями», — с холодной, кристальной ясностью поняла я. В голове пронеслись страшные гравюры времен Французской революции: растерзанные женские тела на улицах Парижа.

Но я была графиней Воронцовой. Женой старого русского гвардейца, который учил меня не только стрелять, но и смотреть смерти в лицо.

Паника ушла. Осталась только звенящая, ледяная ярость.

Они не знали одной маленькой детали. После штурма Бастилии я больше никогда не выезжала в город безоружной.

Я стояла на коленях в грязи, опустив голову, словно смирившись. Мои руки, скрытые в глубоких складках широкого зимнего плаща, быстро и бесшумно скользнули к поясу. Мои замерзшие пальцы нащупали тяжелую, рифленую рукоять. Это был не дуэльный пистолет Лароша — те были слишком велики. Это был компактный, но смертоносный английский двуствольный дерринджер, подарок мужа.

Мой большой палец с усилием взвел два тугих курка. В окружающем реве толпы никто не услышал этого сухого, двойного металлического щелчка.

Мужчина с гнилыми зубами, тот самый, что вытащил меня из кареты, шагнул вперед, расстегивая пояс своих грязных штанов. В его глазах полыхала откровенная, грязная похоть.