Книга Пламя Парижа, страница 144 – Алексей Фирсов

Граф, стоявший у окна и вглядывавшийся в темноту залива, где покачивались на рейде корабли британской эскадры, медленно обернулся. Его лицо было изрезано глубокими морщинами усталости.

— Они переименовали собор Парижской Богоматери в Храм Разума, — глухо произнес он, не глядя на меня. — Разума! Они топчут алтари и уничтожают память, воспевая безликий идол. Это не Франция, Анна. Это какой-то коллективный кошмар, который пожирает сам себя. Вчера казнили жирондистов, завтра они сожрут якобинцев. Нет больше границ, нет больше законов.

Он подошел к столу и накрыл ладонью газету с перечнем казней.

— Не пора ли, душа моя, нам перебраться в наш милый Карлсбад? — он посмотрел мне в глаза с мольбой и решимостью. — В Неаполе становится душно.

Я замерла, вглядываясь в его лицо. — Душно? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду.

— Да, душно, — подтвердил он, нервно сжимая края стола. — Неаполь превращается в пороховую бочку. Здесь паранойя королевы Каролины смешивается с фанатизмом лаццарони. Каждое утро начинаются аресты по доносам. Посмотри, что происходит вокруг: вчера арестовали профессора только за то, что он читал книгу, изданную в республиканской Франции. А нас... нас здесь слишком хорошо знают. Мы —не дипломаты, мы — свидетели. Здесь каждый второй доносит в полицию, чтобы выслужиться перед Фердинандом. А у нас — он.

Граф кивнул на дверь, за которой в своей спальне мирно спал маленький дофин, наш «Шарль».

— В Неаполе слишком много глаз, Анна. Адмирал Нельсон, леди Гамильтон, английские офицеры... они постоянно здесь, у нас на пороге. В Карлсбаде же... это курорт. О нас забудут. Там мы будем просто русской семьей, приехавшей лечить легкие после сырой зимы. Это лучшее прикрытие для человека, которого ищет весь мир.

Я задумалась, глядя на пламя свечи. Карлсбад... Богемские леса, тишина, воды, горный воздух. Там действительно было легко затеряться среди сотен таких же аристократов, спасающихся от европейской нестабильности. Там не было британского флота, там не было безумной королевы, жаждущей крови, там не было этой липкой неаполитанской шпионской сети.

— Ты прав, — наконец прошептала я. — Франция захлебывается кровью, и этот поток неизбежно зальет всю Италию. Нам нужно бежать, пока границы еще открыты.

— Жозеф уже подготовил бумаги, — добавил граф, и в его голосе прозвучало облегчение. — Мы оформим всё как частную поездку по состоянию твоего здоровья. Твой недавний бронхит станет нашей лучшей легендой. Никто не заподозрит, что за этим скрывается бегство.

Я встала и подошла к окну, встав рядом с мужем. Мы смотрели на огни Неаполя, на темную воду, где отражались звезды. В Париже в это время рубили головы, переименовывали соборы и окончательно сходили с ума, а мы, хранители маленькой, хрупкой тайны, собирались в путь.

— Когда мы уезжаем? — спросила я.

— Как только подготовим дом. Через неделю. — Он обнял меня за плечи, прижимая к себе. — Там, в Карлсбаде, будет тихо. Мы дождемся, пока этот шторм не утихнет... или пока не наступит 1814 год.

Я вздрогнула. Он помнил. Он помнил ту дату, которую я случайно назвала в порыве отчаяния.

— Пусть будет 1814, — согласилась я, закрывая глаза. — Главное — чтобы к тому времени мы все были живы.

Ветер с моря донес запах соли и гари от далеких вулканических огней Везувия. Казалось, даже сама земля чувствовала приближение великой катастрофы, ожидая своего часа. Мы уезжали, но я знала: от истории, как и от самого времени, убежать невозможно. Можно лишь спрятаться в её складках, надеясь на милосердие судьбы.