Книга Графиня Воронцова, страница 82 – Алексей Фирсов

— Боже мой, Василий Петрович! Кто говорит о том, чтобы их выгонять? — я всплеснула руками, поражаясь узости мышления даже самых просвещенных людей этого века. — Пусть остаются в прежнем положении, но вольными! И всё!

Граф нахмурился, пытаясь переварить мою дерзкую идею.

— Плати Архипу жалованье как свободному наемному управляющему или камердинеру, — начала я загибать пальцы, включив режим кризис-менеджера. — Глафиру найми как официальную экономку по договору. А мальчишек... дай им вольную прямо сегодня! Они будут делать всё то же самое, но не как вещь, а как свободные, уважающие себя люди. И поверь мне, их преданность тебе от этого только возрастет.

В кабинете повисла долгая тишина. Василий Петрович смотрел на меня так, словно я только что заново открыла Америку. Он медленно поднялся, подошел к окну и несколько минут смотрел на осенний сад.Когда он обернулся, его лицо было абсолютно спокойным и светлым.

— Знаешь, Анна, — произнес он, и в его голосе зазвучала глубокая, искренняя признательность. — Твоя проницательность уступает только твоей справедливости. Я всю жизнь искал сложных политических маневров, а истина оказалась так проста.

Он подошел к столу и решительно позвонил в колокольчик.

— Архип! — крикнул граф, когда дверь отворилась. — Сын мой....Зови писаря. И Глафиру позови.

Кажется, графиня только что придумала, как нам отпраздновать наше возвращение в смоленское имение.

В тот вечер мы пили вино с особым чувством. На столе в кабинете лежали подписанные вольные грамоты, а за дверью тихо, чтобы не тревожить господ, плакала от счастья бодрая тетка Глафира. И я знала, что сделала в этом восемнадцатом веке как минимум одно по-настоящему важное и абсолютно правильное дело.

Глава 52. Польский транзит и виленские кузены

Едва наша тяжелая дорожная карета миновала пограничные заставы Российской Империи, я позволила себе по-настоящему, глубоко выдохнуть. Позади остался душный, пропитанный интригами и страхом Зимний дворец, пророчества в кабинете Потёмкина и тяжелые прощальные взгляды Матушки-Императрицы.

Впереди нас ждала Европа, Богемия и наша обретенная свобода. Путь в Карлсбад лежал через земли Речи Посполитой. Осенняя дорога, обрамленная желтеющими лесами, была вполне сносной, но Василий Петрович, не любивший излишней спешки и дорожной тряски, распорядился сделать остановку неподалеку от Вильно.

— Мы погостим пару дней в поместье графа Любомирского, душа моя, — сообщил муж, отрываясь от дорожного томика французских стихов. — Нам нужно перевести дух, да и лошадям требуется отдых

.Мой внутренний путешественник из двадцать первого века при слове «поместье» услужливо нарисовал в воображении уютный, скромный деревянный домик с садом. Но я в очередной раз недооценила размах аристократии восемнадцатого столетия.

Когда мы въехали в кованые ворота резиденции Любомирских, я потеряла дар речи. Это был настоящий, грандиозный дворец, по масштабам и роскоши ничем не уступающий петербургским или венским резиденциям. Огромный парк с фонтанами, мраморные статуи, вереницы слуг в расшитых золотом ливреях — магнаты Польского королевства жили с воистину королевским размахом.

Хозяин дворца, высокий, статный мужчина с благородной сединой, вышел встречать нас на парадное крыльцо. К моему огромному удивлению, он не стал расшаркиваться в чопорных поклонах, а, раскинув руки, бросился к моему мужу.