Книга Безупречная, страница 43 – Анастасия Аристова

Когда отец вышел, я подошла к столу. Мужчины в синих халатах вопросительно посмотрели на меня.

— Выйдите, — сказала я. — Я подпишу распоряжение. Но сначала мне нужно кое-что проверить.

Они вышли. Я осталась одна с образцом 56-Г. Подошла к монитору, который показывал его жизненные показатели. Сердце билось слабо. Давление падало. Мозговая активность — почти нулевая. Он уже почти умер. Но его тело продолжало бороться.

Я коснулась сенсорной панели и открыла меню управления жизнеобеспечением. Экран засветился, и я увидела список параметров: подача кислорода, уровень анестезии, частота стимуляции. Мой палец завис над кнопкой “прекратить подачу анестезии”. Если я сделаю это, он проснется. Но ненадолго. Боль будет невыносимой. И он умрет в агонии.

Я выбрала другой вариант. “Усилить анестезию до максимальной дозы”. Через несколько минут его сердце остановится. Он уйдет во сне. Без боли. Без страха.

Я нажала “подтвердить”. Монитор пискнул, и я увидела, как показатели начали меняться. Пульс замедлялся. Давление падало. Мозговая активность затухала.

Образец 56-Г вздохнул — последний раз. И затих.

Я стояла над ним, глядя на его лицо. Серая кожа начала бледнеть. Щупальца обмякли, упали на стол, больше не шевелились. Электроды перестали мерцать. Все кончилось.

— Прости, — прошептала я. — Я не могу тебя спасти. Но я дала тебе покой.

Я вышла из операционной, оставив тело на столе. В коридоре было пусто. Я пошла к своему кабинету, чувствуя, как внутри меня нарастает что-то тяжелое, темное. Я ненавидела отца. Ненавидела эту систему, которая позволяла ему делать то, что он делал. Ненавидела себя за то, что я была частью этого. И не могла ничего изменить.

Я села за терминал и открыла шаблон распоряжения.

“Объект: 56-Г. Статус: нестабилен. Причина утилизации: отторжение тканей, отсутствие адаптации. Способ: кремация. Ответственный: Эвелин Белевский”.

Я нажала “отправить”. Мои пальцы не дрогнули.

Я научилась не думать. Но сегодня я думала. Я думала о том, что мы называем себя людьми, но потеряли всё, что делало нас людьми. Сострадание. Милосердие. Способность видеть в другом существе не просто материал, а жизнь.

Я закрыла глаза и представила маму. Она стояла у озера, смотрела на лягушачью икру и говорила: “Ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она есть. Просто есть”.

На глаза навернулись слезы. “Не думай об этом Эвелин, иначе сойдешь с ума. — приказала я себе.”

Не думать — это был единственный мой талант, который позволял мне существовать. Который я развила до совершенства. Ведь я ничего не могу изменить. Ничего. Эта мысль поселилась во мне семь лет назад, когда я проснулась после операции. Стерилизация. Полная. Необратимая. Я лежала на больничной койке, чувствуя, как внутри пустота разрастается, заполняет собой все — грудную клетку, живот, горло. Медсестра проверяла давление и не смотрела мне в глаза. Она знала. Все знали.

Отец зашел через час после пробуждения, сел на край кровати и спросил: “Как ты себя чувствуешь?” Не потому, что ему было не все равно. А потому, что ему нравилось смотреть.

“Хорошо”, — ответила я.

И это была правда. Я ничего не чувствовала. Только пустоту. А пустота боли не причиняет.

Я стала безупречной. Почти.

Мой браслет пискнул. Сообщение от Каира.