Книга Безупречная, страница 112 – Анастасия Аристова

Я легко усмехнулся.

— Конечно, куда ж вам до обыкновенных пуговиц, — сказал я, беря верхнюю пуговицу в пальцы и продевая в петлю. — А мой отец… он много таких из дерева вырезал. Для матери. Всё детство проходил в кофтах на пуговицах. — В моём голосе прозвучала тихая грусть. Я не планировал говорить об отце, но слова вырвались сами.

— Прости, — прошептала она.

Я поднял на неё взгляд. Покачал головой.

— Это не твоя вина.

Я опустил глаза и сосредоточился на пуговицах. Мои пальцы двигались медленно, осторожно, почти не касаясь её груди. Я чувствовал её дыхание — ровное, тёплое — и видел, как розовеют её щёки. Смущение. Она старалась не смотреть, но всё равно смотрела. На мои руки.

Я улыбнулся от мысли, что не оставляю её равнодушной.

Четвёртая пуговица. Пятая. Последняя.

— Готово.

— Спасибо.

Я встал. Взял узел, который собрала Сибил, повесил через плечо.

— Держись, — произнёс я, поднимая её на руки и пересаживая временно на кровать ведьмы. — Посиди тут, я всё подготовлю.

Я вышел во двор. Сани стояли у крыльца. Я положил на них матрас, подушку и тулуп, чтобы сразу укрыть Эвелин. Вернулся в дом.

Я вошёл в избу и замер на пороге. Эвелин сидела на кровати Сибил, ссутулившись, опустив голову, руки были сжаты в замок на коленях.

Она выглядела такой маленькой в этой огромной серой кофте, такой потерянной, что у меня кольнуло в груди.

Я остановился на пороге, опёрся плечом о дверной косяк и, сложив руки на груди, громко ухмыльнулся, чтобы она услышала.

Она подняла голову, нахмурилась, вопросительно посмотрела на меня.

— Ты в этом одеянии похожа на воробушка.

Она моргнула. Я видел, как её плечи чуть напряглись.

— Я не... — начала она, но я перебил, шагнув ближе.

— Воробушек, — повторил я с улыбкой. — Который попал под дождь, потом под снег, а теперь сидит в чужом гнезде и пытается понять, как ему дальше быть. И знаешь, что я думаю?

Она молчала, но в глазах появилось что-то похожее на любопытство.

— Что это самый красивый воробышек, которого я видел в своей жизни, — сказал я, и улыбка моя стала мягче. — И что он обязательно выживет. Потому что воробьи — они такие. Маленькие, но упрямые.

Она смотрела на меня. Долго. Потом я увидел, как уголки её губ начали подрагивать.

— Эвелин, улыбаться никто не запрещал. При мне уж точно. — Я подошёл и подхватил её. — Ну что, пташка, отправляемся. — Я посмотрел ей в лицо, на её губах заиграла улыбка. Робкая, но искренняя.

Эвелин

Я лежала на санях, укрытая тулупом до самого подбородка. Морозный воздух обжигал щеки, а над головой медленно светлело небо — предрассветная синева разбавлялась первыми розовыми отсветами. Снег тихо поскрипывал под ногами Яна, когда он заботливо подтыкал края тулупа вокруг меня, стараясь, чтобы ни один холодный ветерок не проник внутрь.

— Я вынужден обвязать тебя верёвкой, чтобы тулуп не съехал, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на извинение.

Я кивнула.

Быстро и ловко он обвязывал меня, в голове возникло странное сравнение: я чувствовала себя гусеницей в коконе.

Ян закончил, выпрямился и посмотрел на меня.

— Мне нужно обернуться, — сказал он коротко и направился к бане. Дверь за ним скрипнула и закрылась.

Я осталась лежать на санях, глядя в серое небо, и чувствовала, как внутри меня поднимается странная, тягучая растерянность. Ян… он был другим. Не тем, кого я видела в “Черном Беркуте”. Не тем, кто смотрел на меня с ненавистью. Он был… заботливым. Нежным. И я не знала, как к этому относиться. Что это? Благодарность? За то, что я прикрыла его спину в тоннеле? Или чувство долга? Ведь я спасла его — теперь он считает себя обязанным. Но эта странная клятва, его обещания. Все это сбивало. Я не понимала. Всю свою жизнь я привыкла анализировать, просчитывать, видеть систему. Каждое слово, каждый взгляд, каждый жест — я раскладывала их на составляющие, искала скрытый смысл, скрытую угрозу. И теперь, когда Ян вдруг изменился, я пыталась сделать то же самое. Но ничего не получалось. Его забота не вписывалась ни в одну схему.